Измена. Хроника предательства - Галина Колоскова Страница 5

— Значит, вам сегодня везёт на мокрых женщин.

Тут не поспоришь. Согласно кивает.

— Значит, везёт.

Я смотрю в окно.

Москва — серая, мокрая, чужая. Я живу в столице двадцать лет. Вырастила здесь дочь, купила квартиру, построила карьеру — какую смогла. Я думала, этот город мой.

Сегодня он впервые кажется мне враждебным.

— Остановите здесь.

— Здесь нельзя.

Настаиваю:

— Остановите.

Он паркуется через несколько метров, в кармане за светофором. Напротив — стеклянные двери, швейцар в длинном пальто, огни.

«Турандот».

Глава 3

Я смотрю на стеклянные двери «Турандот» и не могу заставить себя выдохнуть.

Воздух застрял в горле — тёплый, колючий, ненужный. Я сижу в чужой машине, в мокром пальто, с мокрыми волосами. Смотрю, как швейцар в длинном пальто придерживает тяжёлую дверь перед моим мужем. И хочу умереть.

Роман выходит первым.

Свободная, расслабленная походка. Он не смотрит под ноги, не хмурится, руки в карманах. Хочу увидеть, сжаты ли в кулаки его пальцы. Он вообще редко суетится — слишком дорого одет для суетливых жестов. Но сейчас он другой, чем утром. Он легче. Моложе. Счастливее.

Я давно не видела его таким.

Смотрю, как Роман оборачивается и протягивает руку в стеклянную дверь.

Она выходит следом.

— Она? — тихо спрашивает Кирилл.

Я не отвечаю.

Девушка. Нет — девочка. Совсем юная, тонкая, в бежевом пальто, которое сидит на ней так, будто его шили по меркам голливудской звезды. Светлые волосы рассыпаны по плечам, на губах — прозрачный блеск, в глазах — уверенность женщины, знающей себе цену.

В её руках — тюльпаны.

Алые. Яркие, хищные, неприлично дорогие для февраля. Она держит их как трофей.

Роман кладёт руку ей на талию.

Не на плечо. Не на локоть. На талию — туда, где бежевый кашемир перетянут тонким ремешком. Пальцы ложатся привычно, собственнически. Он притягивает её к себе, что-то шепчет на ухо. Она смеётся, запрокидывая голову, и я вижу её шею — гладкую, молодую, без единой морщинки.

Моей шее тридцать семь. Я знаю каждую складочку у ключиц, каждую тонкую линию, которая появляется, когда я поворачиваю голову. Я ненавижу своё отражение по утрам.

Она не ненавидит. Ей не за что ненавидеть.

— Маша, — голос Кирилла врывается в этот кошмар. — Вы слышите меня?

Не слышу. Я слышу только, как кровь шумит в ушах — глухо, ровно, как прибой перед штормом.

Роман поднимает голову.

Его взгляд скользит по парковке — равнодушно, рассеянно. Секунда. Две. Он смотрит прямо на «Мерседес».

Прямо на меня.

Я не думаю. Я вообще не соображаю. Моё тело действует быстрее мозга — хватаю Кирилла за отворот пальто, дёргаю на себя и впиваюсь в его губы.

Это не поцелуй, а паника, крик разбитой души, у которого нет звука. Желание провалиться сквозь землю, исчезнуть, стать невидимой — и, если для этого нужно слиться с чужим мужчиной в единое целое, я сольюсь.

Кирилл замирает.

Я чувствую, как его губы — тёплые, сухие, чуть обветренные — застывают под моими. Одна секунда. Две.

А потом он отвечает.

Его рука ложится мне на затылок — не требовательно, не нагло. Осторожно. Будто я стеклянная. Будто он боится, что я разобьюсь.

Большим пальцем он гладит мою скулу. Чуть заметно, едва касаясь.

Это длится три секунды. Может, пять. Я перестаю дышать.

И отрываюсь первой.

— Простите, — выдыхаю. — Боже, простите! Я не хотела. То есть хотела, но не… Он смотрел. Муж. Мой муж. Я не знала, что делать. Простите.