Шара - София Осман Страница 53

— Всё не так! Я расскажу правду, – к паре развернулся почти лысый человек, чью макушку кольцевал седой пушок; на носу у говорившего были очки, – спор у них с Устинским за Соню!

— А-а-а-а-а, – женщина отшатнулась, – у Салевича и Устинского? За Соню?

Лысый уверенно кивнул.

— Цыганка эта им обоим душу измотала. Потопталась и бросила, рыжая потаскуха, – шипел лысый, – с обоими спала! Те, как узнали друг про друга, бросились к ней с криком «выбирай», – кряхтел он, – тут она и сбежала, а они стали между собой договариваться!

— Да вы что? – ахнула женщина. – Вот это история! И что, решили?

— Не решили! Видите же, что делается? – он махнул в толпу.

— Нет, тут политика! – настаивал Тарас. – Никаких баб.

— Да бросила она его, со студентом кочует в Москве, их видели!

— Делят они её, послушайте же меня! – усердно кивала лысая голова.

На пороге «Медины» показался Поликарп. Сперва он, важно похлопав по пиджаку в районе груди и обведя людей внимательным взглядом, словно удостоверяясь в чем-то, достал из кармана листок.

— По спискам! Кого назову, тот проходит в зал и занимает место, тихо сидит и ждет, никого не кличет, не требует выпить, не пялится в окно, – распорядился метрдотель и начал выкрикивать фамилии, провожая взглядом каждого проходившего мимо. А когда ресторан наполнился и оставшаяся снаружи толпа разочарованно заревела, решительно развернулся и зашел в двери, плотно их за собой закрыв.

По центру ресторанного зала, на возвышении, за овальным столом сидел хмурый Степан в свежей нарядной рубахе, криво висевшей на его тощем теле, и в штанах, заправленных в широкие голенища высоких новых сапог.

— Играйте, – скомандовал посудомойщик замершим музыкантам и затопал под столом ногой. Певец подпрыгнул и ринулся к пианисту, отщелкивая тому пальцами ритм, похожий на стук Степашкиной ноги.

— Налей, – продолжал командовать Степка.

— Момент, Степан Родионович, – отозвался Поликарп и надел на руку белоснежную перчатку. – Угощайтесь, кушайте, – приговаривал управляющий, заполняя Степину рюмку и повязывая ему салфетку.

— Отошел, – рыкнул посудомойщик. Но как только Поликарп поклонился и заторопился к кухонной занавеске, снова рявкнул: – И скажи им, пусть не сидят истуканами, нечего меня сверлить. Нельзя на меня смотреть! Нельзя!

— Всем отвернуться, не смущать Степана Родионовича! – послышался голос Поликарпа. – Миссия на нем: понимать величайшее поэтическое слово!

К одиннадцати голова пьяного мессии лежала на столе. Салевич зашел в зал в половине двенадцатого и сел напротив разнежившегося Степана.

— Ждать себя велишь, поэтик? – поднял голову посудомойщик. – А кто ты такой вообще? Третий день лепишь, воешь… ты что, кум мне?

— Салевич я, Бронеслав, – тихо ответил поэт. Степан сморщился и рыгнул.

— Нет, не слышал про такого.

Бронеслав растерянно пожал плечами и зашептал:

Туточки да тамочки,

Светочки, да Танечки,

Машеньки, да Анечки,

Лакомые дамочки.

Девочки-матрешечки,

Расписные брошечки,

Губки размалеваны,

Взгляды избалованы.

Ходят стайки девичьи,

Хвостиками беличьими

Крутят – бьют животиком,

Попадают дротиком.

Смехом заливаются,

Счастьем рассыпаются,

Мучаются, маются

Дурочки – кривляются.

Степка задумчиво осмотрел поэта, застывшего в ожидании откровенной ответной тирады. Выдержав порядочную паузу, посудомойщик заливисто, по-ребячьи откровенно расхохотался, содрогаясь всем телом и пристукивая по столу рукой.