Шара - София Осман Страница 55

Проехав порядочно, экипаж завернул за угол, спустился вдоль канала и остановился на безлюдной набережной возле двухэтажного особняка.

— Генрих Рудольфович ждет Вас, – широко распахнул калитку слуга навстречу поэту, как только тот покинул повозку и устремился во двор. Забежав по ступенькам, Бронеслав толкнул дверь и стремительно прошел по коридору в глубь дома.

— Гаря! – крикнул он с порога невысокому пожилому мужчине, быстро приближаясь к столу его рабочего кабинета.

Тот счастливо расплылся в довольной улыбке и встал навстречу гостю.

— Броник, мой родной, – хозяин протянул к поэту ладони, но вместо рукопожатия был горячо обнят высоким Бронеславом.

— Как давно тебя не было! – воскликнул Генрих, стоя напротив друга, держа того за локти и рассматривая. – Вроде похудел? Как будто опал. Не знаю, чему верить! Говорят-то разное! Ты садись, садись, не стой, – засуетился хозяин, усаживая Салевича в большое бархатное кресло напротив своего стола. Тот сдернул с себя пальто и, перекинув его через бархатную спинку, медленно устроился в кресле, счастливо смотря на друга.

— Разное говорят-то, – повторил Генрих неторопливо. – Словно Соня сбежала к студенту, а ты из-за того ополоумел. Поднял весь Петербург, вроде как искал её. Говорят, что ревновал её к Устинскому и даже звал того на разговор, но тот струсил, сам не приехал, отправил вместо себя тощего паренька. И вроде как того паренька ты пожалел, взял к себе служить. Потом слышал, что в карты ты крупно проигрался сынку Молочного и тот, не дав тебе рассрочки, потребовал оплату, и потому ты давал концерты в кабаке, заработал на том и расплатился. А потом и вообще чудное говорили, – Генрих махнул рукой.

— Мне бы их фантазию лихую. Я бы… – Салевич расхохотался.

— Но ведь ты и правда молчал полгода, Бронеслав, случилось что? Ни строчки, тишина, – посетовал Генрих.

Салевич полез в саквояж и вытащил стопку листов:

— Держи.

Он рассыпал на столе принесенные страницы.

— С этим я к тебе и приехал, отправляй в печать, – уверенно сказал Салевич.

Суетливыми движениями Генрих схватил бумаги и начал торопливо читать. Его напряженное бледное лицо изменилось: брови взметнулись от изумления, а лицо окрасила мягкая печальная улыбка, сделав из него доброго, почти сказочного, старичка.

— Бронеслав, мой милый, это же… – он затряс листами. – Это же другое.

Лицо поэта тоже изменилось: он стал печальным, потупился, посмотрел себе под ноги, а затем нерешительно прошептал:

— Я совершил ошибку, в обмане жил, ждал, что поймет она меня, таким примет…

— Так ведь дождался, – отозвался Генрих, не глядя на него, перебирая страницы.

— Чего я дождался, Гаря? – лицо Салевича сделалось каменным, отрешенным, – дурак я, и имя мне – бульварный поэтишко.

— Ну уж, скажешь, Броник: тебя вся Россия на руки подхватит, да так и останется млеть и молиться.

— Да то ли надо?

— Соня – женщина до безумия красивая, бурная. Тебя можно понять, – спокойно ответил Генрих.

Салевич вспыхнул, но быстро справился с собой, от этого его лицо лишилось всякого выражения:

— Ты мало знаешь, Гаря. Я же её… в карты выиграл, в Москву привез, женой своей сделал, – отчеканил поэт, – названной.

— Кого в карты выиграл? – растерялся Генрих.

— Её, – разозлился Салевич. – Играл я тогда много, гулял – семь лет тому. Помню, возвращался из Пскова ночью – что там делал, для чего там был – ничего не скажу, вроде праздник какой был или охота… непогода была, это точно, небо гремело, мы в деревню и заехали.