Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 61

Каждое лето казаков Тобольска, Тюмени, Туринска, прочих острогов и острожков отправляли по государеву – а далее воеводиному – велению на дорогу, могучую сибирскую жилу. Она стягивала земли от России до медвежьих уголков, куда только начиналось движение русского люда.

— Дядька Петя! – На темном, загоревшем до черноты да в придачу грязном лице парнишки сверкали белые зубы. – Гляди!

А «дядьке Пете» вовсе и не хотелось глядеть.

Иртыш да малые реки с ручьями, безымянными родниками, озерцами и болотцами раз за разом пересекали государеву дорогу. И самый тяжкий кусок ее, что проложен был через трясину, достался Петру Страхолюду и десятку его людишек.

— Бревна-то сожрала и не подавилась!

Богдашка будто восхищался темно-бурнатой, чавкающей жижей, которую питала старица. Здесь Иртыш вильнул вбок и оставил болотце. Хорошо молодому-то, все в радость!

Казаки трудились третью седмицу: валили лес – поодаль, там, где трясина оставила место для ладного березняка с нечастым вкраплением сосен. Срамословили, отбивали ноги и руки, кормили гнус, стелили гати, ругали в десять глоток приказчика, что пожалел им муки да гороха, дал им худые топоры – пригодились свои запасы. И не верили, что однажды одолеют это дело.

* * *

— Не видали где мою остяцкую девку?

Евся словно провалилась сквозь землю. Не видели, не слышали – соседки отвечали и тут же принимались охать.

Одна все ж молвила: видала Евську-остячку с каким-то чернявым в коротком кафтане. Будто бы миловались без стыда и даже не заметили ее.

— Ты печалиться брось! Девка молодая, соки играют. – Домна тряхнула кичкой, словно та мешала. А может, так оно и было – высокая да тяжелая, попробуй совладай с бабьей украсой. – Ежели невмочь, так за ясырку маешься, попроси Никифора Бошлы. Помнишь такого?

Подруга загоготала и принялась поддразнивать ее, будто не прошло с тех Святок множество дней: мол, пришлась она по нраву, а купец-то видный, хоть и немолод. Сусанна отмахивалась: зачем просить серьезного человека о безделице.

— Мой Богдашка-то с его сынком, Лаврушкой, знается. Вродь подружились. Все на пользу, – сказала наконец Домна, оставив шутки. – Тобольск город особый. Лишь бы Богдан о том помнил…

У нее были честолюбивые замыслы на приемного сынка: то ли станет он сотником, то ли слободчиком, то ли иным приказным лицом. Умение характерника, человека, знакомого с травами да заговорами, должно ему в том помочь. И не думала, надобно ли Богдану возвышение над обычными казаками.

Подруга гостевала до самого вечера: ясырка, приведенная Афоней из очередного похода, работала на славу. А когда Сусанна распрощалась с Домной, вернулся загулявший Белонос, принес с собою обрывок веревки с вплетенными бусинами – и заскулил.

Сусанна тут же принялась разглядывать, признала украшения, что звенели на косах Евси. И, нежданно для всех, разревелась в голос, да так, что долго не могла угомониться.

— Му, – ластилась к ней дочка, тянула махонькие ручонки. – Му, му, – повторяла раз за разом, словно теленочек.

Как не утешиться? И скоро Сусанна утирала слезы, обнимала дочку да сынков, надеялась на лучшее.

— Никифор отыщет ее, – молвила перед сном, словно заразившись уверенностью Домны.

* * *

Пекло солнце, пот стекал по голым спинам – казаки скинули рубахи, а молодые избавились бы и от портов – вокруг ни единой живой души, окромя них, но Петр запретил.