Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 62

— Взяли! – велел Афоня, и трое подхватывали бревно, тащили, кряхтя, и сваливали его близ трясины.

Работали до полудня, а потом устроили отдых. Ели, пили водицу, настоянную на черемухе, Богдан и Якимка дремали в теньке. Петр с Афоней сидели рядом, перебрасывались ленивыми словами. Оба скучали по женкам и детям, только вслух о том не молвили.

— Гляди чего! – Афоня махнул рукой, да и без того Петр, а потом и казаки увидали телеги – две иль боле, сразу не уразуметь.

— Сказывали ямщикам, ехать надобно по длинному пути! – И Петр сказал матерное с оттяжечкой, так, что люди его присвистнули.

Телеги приближались: стали видны холеные, здоровые лошади, мордовороты-возницы, тюки с добром – аж на полдюжины телег. На второй из них сидел тощий мужик в добром кафтане – сукно богатое, с Востока, на шее толстая цепь – ишь как блеснула на солнце.

Петр встал, оправил порты, поклонился нежданным путникам, представился и молвил взвешенно, спокойно, мол, проехать здесь не выйдет. Топь да старые гати, что рассыпались в прах.

Тощий мужик оглядел его, задержавшись боле приличного на голых плечах, загорелых, словно у нехристя. Сначала ответил спокойно, потом принялся горячиться: мол, ему надобно поспеть на службу, ждет его сам воевода тобольский, и у него срочное поручение…

— И у меня поручение. Да срочнее не сыскать! Езжай назад.

— Не тебе, пес, о том знать! Дорогу почини, до вечера, а не то!.. – И мужик, спрыгнувший с телеги, сжал тощий кулак, будто в том можно было углядеть силу.

— Государю пес, а не тебе!

Петр шагнул к дьяку, вовсе не бить хотел, так, шугануть немного. И, склонив голову, поглядел на хлипкого мужчинку, ожидаючи увидеть слабость – пред ним большой да страхолюдный служилый. Но дьяк оказался достойным противником: и не подумал отступать, только задрал подбородок выше, словно то помогло ему не задирать голову, глядючи на казачьего десятника.

— Не торопи. Как настелим гать, так и пропущу.

— До вечера, – повторил мужик. И, притворившись, будто не услыхал казачий ответ в три словечка из всех глоток, велел возницам отъехать на зеленый лужок – ждать.

Трудились до пота, до хрипа – укладывали поперек пути бревна, что высохли на солнце, сверху мостили продольными бревнами, связывали их веревками, прочными, в мужскую руку толщиной, потом вворачивали деревянные шипы. Двое – Свиное Рыло и Якимка – таскали ветки, чтобы засыпать самую жадную трясину.

— Ежели не сделаете!..

Дьяк нового воеводы подходил, шипел сквозь зубы, только его никто не слушал. А на третий раз Петр гаркнул ему:

— Хошь поскорей – дай своих людишек. Воздаяние – по делам рук твоих[72].

Услыхав такие речи из уст казака, дьяк отправил им троих мордоворотов-возниц. Те сначала кривили рты, потом втянулись, и мужиками оказались дельными, сноровистыми. Работа закипела пуще прежнего.

— Богдашка, гузно не надорви. Макитрушку свою как поднимать бушь? – хохотал Афоня, не один он углядел, что парень старается пуще прежнего.

Потом стало ясно отчего. Дьяк ехал в Тобольск не один – всем своим семейством. Толстая молодуха в красной душегрее – женка, сынок, крикливый, еще младенец. И девка статная, золотокосая, приветливая – хоть улыбаться незнакомым нельзя, она все ж не смущалась, рассыпала вокруг улыбки.

— Богдашка, не по сеньке шапка, – твердил ему Петр, когда на дорогу, трясину, казаков и злополучных путников опустилась ласковая ночь. – И не гляди. Дьякова дочь – где ж тебе?