Порочный. Скандальный роман - Айрин Лакс Страница 64

— Это перегиб, Рори.

— Это реальность! — шиплю, отбив его руку. — Хочешь держать меня в секретике, так держи! И не требуй, не требуй ничего сверх меры, ясно?! И друзей моих бить не смей, ты… Слепой бы увидел, что мне хреново, что у парня в руках были пакеты со льдом, а не то… Не то, что ты подумал! Ты снова подумал, что я блятьконченная, а ты… святоша. У тебя и дочурка святая, да?

— Так… — резко пресекает. — Довольно. Тему с дочкой не поднимай.

Мне становится смешно от его лицемерия: он искренне считает, что я, дрянь такая, его дочку испорчу, а она сама давно уже испорченная…

Смешно и горько.

Его раздирало на куски противоречие: он и со мной хотел быть страстно, и для своей дочери идеальным отцом желал остаться.

Я очень четко это увидела и поняла. До самой глубины души кое-что поняла. Поняла, что наши отношения обречены, что я проиграла задолго до того, как вступила в неравный бой за сердце этого мужчины.

Позднее он заставил меня поверить, будто я ошибалась, заставил летать, парить, купаться в любви…

— Хорошо. Я свое место поняла. Рот на замок, и все, — губы кривятся.

Не хочу реветь.

Подбородок глупо трясется.

Нет, все-таки разревусь! Потому что все по пизде… Это не те счастливо-выгодные отношения, это каторга!

Отворачиваюсь, с трудом сказав:

— У меня очень сильно болит нога. Я хочу спать, — и накрываюсь одеялом с головой.

— Рори, — глубоко вздыхает. — Девочка моя, ты нужна мне. Поговори со мной. Просто поговори. Я не хотел тебя обидеть. Просто навалилось все, и я решил с дочкой остаться, потому что, когда твой ребенок болеет, это… пиздец. Ей очень плохо было, блять! — шумно дышит. — Я на тебя не забил. Не думай дурного… Слышишь?

Я изо всех сил цепляюсь за одеяло, Рахман упорно меня из него пытается достать. Дергаю на себя, шепчу со слезами:

— Вот что ты ко мне пристал? Видишь, хреново?! Хреново так, что я теперь полгода танцевать не смогу, калекой стала! Рад? Ты рад?! Никто не будет смотреть, как я танцую. Никто! И ты, в том числе. Все, отстань! У-у-у… — плачу.

Он ругается. На своем. Настойчиво вынимает меня из одеяла и сажает к себе на колени, обнимает. Я отпихиваю, он держит упорно. Волосы целует.

— Какая же ты еще маленькая, глупышка. Разве я могу быть рад, когда тебе плохо? Разве я мог знать, насколько все плохо? Ты с гордым и независимым видом мою помощь принять решила и ни слова не сказала про те таблетки! Да если бы я знал… — его грудь ходуном ходит. — Если бы знал! Не молчи, слышишь? Никогда не молчи!

— И что с того?! Да, мне плохо! А ты со своим не звони! И как мне кричать, если ты все равно не хочешь меня услышать.

— Епта… Хочешь, телефон заведу? Только для тебя, всегда отвечать буду.

— Телефон, который ты выключишь, если она… рядом.

Вот, пожалуйста. Теперь уже не дочь, не Амира, а просто…

она…

С ядом — она. О-о-о, как все непросто!

— Нет, не надо! Не надо мне этих ложных сказочек, что все хорошо, что ты всегда рядом и все такое. Не было тебя рядом, и все, — я гасну.

Для меня состояние, когда ни на кого надеяться нельзя, привычнее. Просто почему-то Ему я поверила и доверилась, и тем больнее признавать, что и здесь меня не ждет ничего, кроме разочарования. Острое, болезненное разочарование!

— Я разберусь, — обещает глухо. — Что там с братом твоим?

— Ничего. Не лезь. Это не твое, и точка.