Все, что мы не завершили - Ребекка Яррос Страница 67

— Это правда!

Должно быть правдой. Потому что иначе выходит, что все последние восемь лет моей жизни были ложью.

Мама вздохнула и закатила глаза к потолку, словно молясь о терпении.

— Милая, милая Джорджия. Чем скорее ты примешь правду, тем проще тебе будет жить.

К дому подъехала машина. Ее такси.

— Какую правду, мам?

Она опять уезжала. Снова бросала меня. В который раз? Я перестала считать, когда мне исполнилось тринадцать лет.

— Когда в семье есть фигура такого масштаба, как бабушка Скарлетт, выбраться из-под ее тени практически невозможно. — Мама склонила голову набок. — Он знал. Они всегда знают. И ты должна научиться использовать это в своих интересах. — Ее мягкий тон противоречил жестоким словам.

— Я — не ты, — повторила я.

— Может быть, еще нет, — легко согласилась она, подхватив первый в ряду чемодан. — Но у тебя все впереди.

— Оставь ключ от дома.

Больше никогда. Никогда. Это был последний раз, когда она ворвалась в мою жизнь и ушла, получив, что хотела.

Мама изумленно уставилась на меня.

— Оставить ключ? От дома моей бабушки? От дома моего отца? У тебя с детства был трудный характер, Джорджия, но ты никогда не была жестокой.

— Я не шучу.

— Ты меня убиваешь. — Она театрально схватилась за сердце.

— Оставь. Ключ. От дома.

Мама смахнула слезы, сняла ключ с брелка и опустила его в хрустальную вазу на столике у двери.

— Теперь ты счастлива?

— Нет, — тихо произнесла я, покачав головой.

Я уже сомневалась, что когда-нибудь буду счастливой.

Я застыла в той же прихожей, где она покидала меня столько раз, смотрела, как она сражается с чемоданами, и не предлагала ей помощи.

— Я тебя люблю. — Она застыла в дверях в ожидании ответа.

— Счастливого пути, мама.

Она недовольно поморщилась, шагнула за порог и закрыла за собой дверь.

В доме воцарилась тишина.

Я не имела понятия, сколько времени простояла в прихожей, глядя на дверь, которая, как я знала по опыту, откроется только тогда, когда это будет удобно маме. Я знала: я ей не нужна и никогда не была нужна. И ругала себя за то, что ослабила бдительность и разрешила себе поверить, будто все может быть по-другому. Большие напольные часы в гостиной тикали в ровном, размеренном ритме, и мое бешено стучащее сердце постепенно успокоилось, подстроившись под этот ритм. Это был наш столетний кардиостимулятор.

Но во все прошлые разы, когда мама уходила, у меня оставалась прабабушка.

Одиночество — недостаточно сильное слово, чтобы описать мою боль.

Я взяла себя в руки и уже собиралась вернуться на кухню, как вдруг раздался стук в дверь.

Я, конечно, наивная дурочка, но все-таки не настолько наивная. Мама что-то забыла, и уж точно не меня. Она не откажется от своих планов. Не передумает.

Но все же проклятая искорка надежды затеплилась в сердце, и я открыла дверь.

Жгучие черные глаза уставились на меня из-под насупленных бровей, притягательно чувственные губы медленно растянулись в улыбке.

На крыльце моего дома стоял Ной Гаррисон.

— Посмотрим, как ты теперь бросишь трубку, Джорджия.

Я захлопнула дверь у него перед носом, едва не угодив по лицу — невероятно красивому самодовольному лицу из романтических грез.

Глава десятая

Сентябрь 1940 года

Мидл-Уоллоп, Англия

Джеймсон был прирожденным пилотом «спитфайра». Самолет, обладавший высокой маневренностью, чутко слушался рулей и откликался на управление так, будто служил продолжением тела летчика, что было едва ли не единственным преимуществом в воздушном бою.