Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 73

Ведь не врала – и точно Никифор хотел услуги.

— Сказывают, что срамишь меня. И хозяин этого подворья, лысый, вокруг тебя вьется.

Он отлепился от бревенчатой стены и подошел к женке. Руки ее тряслись, свечи ходили ходуном – глядишь, и верно пожар устроить может. Потому Петр забрал из ее рук подсвечник, отодвинул чуть в сторону, чтобы не мешал, а тени от свечей плясали, насмехаясь над ними.

— Не было такого. – Она шептала, коря себя за слабость и неубедительность голоса. Кто ж придумал такое, что за злые люди, неведомо.

Она вновь облизала губы и поймала мужнин взгляд. И от того в теле ее зажглось что-то пламенное, вовсе не подходящее для такого места и такого разговора.

— Ужели все наговор?

Сусанна отступила от мужа, от горящих свечей и литого подсвечника поближе к мешку, набитому пушниной. Чуть не упала, чудом удержавшись на ногах.

— Не все.

И сказала то, что следовало открыть давно. Стыдно, паскудно. Да только назначили ее без вины виноватой.

Или?..

* * *

Тогда, боле двух лет назад, теснились они в Верхотурье, в избе покойной Леонтихи. Теснились большой, не самой дружной семьей: Петр да Ромаха с женками и детьми. Казалось бы, живи да радуйся – бабы вместе нянчат сынков, братцы на службе.

Не вышло…

Давно пошел разлад меж Петром Страхолюдом да названым его братцем Ромахой. Еще с той поры, как купил старший синеглазую девку для младшего. Поглядел на нее – и решил сам взять в женки.

Непросто сходились Петр с Сусанной. И проклинала его, и бежала прочь с Рябинового берега. Да от себя, от любви, полыхающей в сердце, не убежать. Стала женкой пред людьми, родила сына.

Ромаха, поглядев на старшего, отыскал Параню, венчался. И у них народился сынок. Только лада не было.

Тем осенним деньком Петр и Ромаха были на службе, в отъезде. Сусанна и Параня топили баньку, что стояла у тихого ручья. Мыли сынков, те барахтались да заливались смехом. После Параня повела детишек в избу, а Сусанна осталась – большая охотница до банных радостей.

Ежели бы знала, что стрясется, бежала бы ланью быстрой…

Терла волосы щелоком, шептала: «Расти коса до пояса», наслаждалась тишиной да ласковым теплом. Вдруг услыхала треск, тихий да жуткий. Принялась смывать щелок водицей, ледяной – со страха.

Открыла глаза – а пред ней Ромаха. В портах, без рубахи, да с такой жадностью в глазах, какой давно не видала.

Схватила льяняную утирку, перекинула косы свои на грудь, чтобы прикрыть срам. Да где там… После рождения сынка и сверху пополнело, налилось соком, и снизу.

Прижала к себе тряпицу Сусанна, на мужнина братца глядит, молчит. Набросится, примется блудное дело творить – хоть кричи, хоть плачь, избы далече, никто не услышит. А ежели услышит, и того хуже.

— Ты… ты же…

Ромаха не мог сказать ничего вразумительного. И двинуться с места не мог. Только ощупывал ее всю взглядом – от синих глаз и мокрых волос, что словно русалочье покрывало прятали от охальника, до ног, сведенных судорогой.

— Прочь, поди отсюда.

«Холодной водой окатить? По голове ударить? Мамушка, помоги!» – билось в груди.

Петр узнает – никогда не простит. Добр он, сострадателен. Только к греху нетерпим.

— Не могу – прочь. Не могу!

Ждала, что будет щупать ее, валить на полок, по-собачьи насильничать, губить. С ней такое было.

А Ромаха сделал хуже.