Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 74

* * *

Муж закашлялся, словно отравленный ее словами, а она поспешно молвила:

— Не сотворили греха. Не было, Петр!

Сколько повторяла, а не клялась, ничем не клялась. Тогда б он поверил.

— Клянусь тебе нашим… – И дальше молвить не смогла.

Нерожденным сыном решила клясться или рожденным?

«Еще хуже сделала, зачем такое молвить, зачем?» – промелькнул грешный помысел. Значит, виновна…

И она продолжала, стирая рукавом слезы. То ли раскаивалась, то ли боялась мужа своего – вон как хмур и сердит. Не знала бы его, так подумала, что хлестнет кнутом – вон, на стене висит.

Только Петр Страхолюд не таков.

Не бьет он слабых.

* * *

— Надобна ты мне. Ой как надобна…

С такими словами Ромаха упал на колени, пополз к ней, признав свою слабость, – а такое непозволительно казаку. Пред бабой – да на колени!

Не успела Сусанна понять, поразиться, одернуть мужнина братца – даже ей, взращенной знахаркой да известной строптивицей Аксиньей Ветер, и помыслить нельзя было о подобном! – как он преодолел несколько вершков меж ними да прижался к льняной тряпице, к бедру ее своими губами.

— Ромаха! Ромаха… – то ли испуганно, то ли растерянно повторяла, а горячее мужское дыхание жгло ее, и руки, обхватившие ее коленки, скользили по распаренной коже. Касания его не были наглыми, и мурашки облепили ее всю – мамушка!

— Не убудет, не убудет от тебя.

Руки его лишились всякой робости и поползли вверх, будто ощутив, что сопротивляться Страхолюдова женка не будет.

— Змей! – Сусанна со всей силы, что была в ней, толкнула Ромаху, ударила его по плечам, а он, не ожидаючи того, повалился на пол. Ловкий, успел зацепиться рукою за лавку, а не то бы зашибся спиной иль затылком.

Ей оказалось довольно времени, чтобы натянуть на мокрое, потное тело рубаху, выскочить из бани, на ходу оправляя подол и пытаясь не думать, видел ли кто, как в баню зашел Ромаха.

Растрепанная, с полыхающим румянцем, прибежала через сумерки, через мелкий дождь, что охлаждал ее и дарил надежду, в избу. Что-то невпопад ответила Паране. Стыдно, ой как стыдно – мочи нет!

Ромаха в избу не явился. Все решили, опять в кабаке. Поди ж, там и был. Петр пришел поздно, лег в мужском углу. Сусанна уложила сынка, молилась, да не помогало. Место, прижженное Ромахиными губами, чуяла долго и ворочалась, не могла заснуть, винила себя за слабость и греховные помыслы.

Тем верхотурским осенним утром муж был весел и заботлив. Он благодарил за похлебку, здоровался с сынком и позволял ему играть со своею бородой, даже не морщился, когда тот щипал со всей мочи. Целовал Сусанну в уста и шутил.

А когда через два денька вернулся со службы, стал другим. Костяшки десницы его были сбиты. Ходил хмурым и злым, швырял топоры и костерил псов – что было вовсе на него не похоже. А потом велел женке держать подол завязанным и не срамить его.

Не слушал ее оправданий. Сусанна рыдала – да не разжалобили ее горючие слезы.

Ромаха явился – и на лицо его страшно было глядеть, сплошной синяк. Скоро оба уплыли за ясаком: Петр в остяцкие земли, а Ромаха – дальше, встречь солнца.

С той поры лишились они былого покоя да простоты.

* * *

Почти все она говорила с закрытыми глазами. Проклинала себя, зачем всю правду молвила. На коленях стоял, губами прижимался. Где ж после такого простишь?