Нью-Йорк. Карта любви - Ками Блю Страница 75

Грейс награждает меня очередным яростным взглядом. Когда она сердится, становится еще красивее.

— Взялся за мое произношение? Плевать мне, что такое будуар и как правильно он читается. Обойдем тут все по-быстрому, ты сделаешь свои чертовы фоточки, и сваливаем. Перепишу все слово в слово вот отсюда, – она машет буклетом, – и с главой покончено.

Следующая картина еще откровеннее членоголового блюда.

— «Загляни за задник. Что скрывают обратные стороны старинных картин?» – читает Грейс.

Перед нами изображение молящейся монахини. Рядом – фотография обратной стороны.

— Ну, если они скрывали такое, значит работы Мартина ван Мейтенса, – читаю я имя на табличке, – были весьма востребованы в восемнадцатом веке.

Грейс закатывает глаза.

— Что опять не так? Художник заранее предвидел современное порно с монашками.

— А ты у нас за эксперта. – Она проходит дальше, игнорируя голый монашеский зад.

— Вовсе нет, но перверсия запретного плода весьма распространена в церковных кругах.

Миновав еще несколько работ того же уровня, оказываемся перед настоящей жемчужиной выставки, и лицо Грейс меняется.

— Ради такого стоило сюда прийти, согласна?

Галерее удалось выпросить у венского коллекционера «Данаю» Густава Климта.

— Черт побери, – произносит она, любуясь картиной.

— Климт любил женщин вообще и миф о Данае в частности, он нарисовал сотни эротических работ, – говорю я негромко, подойдя к Грейс вплотную, так что мой черный рукав касается ее красного, слегка шуршащего.

Девушка на картине лежит, свернувшись клубочком, словно задремала в кресле. Нет ничего, кроме ее тела, и наше внимание скользит по рыжим волосам и бедрам.

— Климт считал, что женщина – это спираль, – объясняю я. – Левая рука Данаи опускается и…

Близость Грейс безумно влечет, ее духи околдовывают, и мой голос немного хрипнет.

— Она как будто охвачена некой высшей силой, преисполненной невидимым соитием, на которое Климт намекает золотым водопадом, низвергающимся неизвестно откуда.

Грейс переминается с ноги на ногу, скрестив руки на груди, отчего декольте обнажает еще больше. Перевожу взгляд с Данаи на ее грудь.

— Объясни, каким образом ты умудряешься всегда все знать? – Она поворачивается ко мне, и ее губы слегка приоткрываются.

Почему галерея внезапно опустела? Я хотел подразнить Митчелл, поставить ее в неловкое положение, а вместо этого сам напряжен, как натянутая струна. Выставка оказалась плохой идеей. Первой в цепи плохих идей сегодняшнего вечера. Ее платье – плохая идея, задерживаться у любимой картины – тоже. Плохая идея – ее такие сладкие духи, напоминающие о меде и фиалках. А то, как она на меня смотрит, хуже всего.

Продолжаю ее провоцировать, а лучше бы мне остановиться.

— Рильке. – Я отвожу взгляд. – Его стихи всегда наводили меня на мысли о Климте.

Грейс опускает глаза, глядя на носки своих красных туфель. Нагло протягиваю руку и вновь поворачиваю эту недовольную мордашку к себе. Мои пальцы на миг задерживаются в уголке ее губ. В голову вновь приходит Неруда:

Ночь твоего дыхания

Как бег твоей крови

В очаровании

Близкого поцелуя

Что дарит мне

Твой рот[9].

Ее быстро вздымающаяся и опадающая грудь заставляет мою кровь кипеть, я умираю от желания ее поцеловать. Ложбинка между грудей в декольте медленно убивает меня с того момента, как она сняла пальто.