Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 76

В двух кувшинчиках были снадобья, в третьем – вода, особая, заговоренная от внутренней хвори.

— Синен исеме бор? – молвил пленник еле слышно.

Богдашка не сразу понял, о чем он.

— Звать меня как? Богданом.

И тут же перевел русское, чтобы пленник понял.

— Аллабирде, – молвил татарчонок с уважением.

Потом Богдашка велел аманату лечь на лавку, закрыть глаза. Тот повиновался, вытянулся своим тощим тельцем, даже напыжился от волнения. А когда начал над ним шептать заговор, татарчонок задрожал угольно-черными ресницами – подглядывал, видно дивясь, что такой молодой знает колдовские слова.

Богдашка просил милости для татарского сына, просил прогнать хворь и забрать ее далеко-далеко, в ногайские степи, где вороги раз за разом замышляли походы на русские земли, и средь тех ворогов был отец Ульмаса.

Потом мальчонка заснул, а Богдашка недолго посидел рядом, слушая его прерывистое дыхание, а когда пошел к двери, тот, не открывая глаз, попросил: «Нэрсэдер сюле»[84].

Богдан, хоть пора ему было на службу, сказывал: и про своего отца Фому Оглоблю, лучшего характерника из верхотурских казаков, и про остроги, где бывал; про братца, что давно на небесах; и про то, как сам чуть не помер от утробной хвори. И даже зачем-то про красну девку, дьякову сноху, что должна стать его женой.

* * *

Она принялась кроить сынкам рубахи из мужниной, да изрезала, перепортила все – хоть плачь.

Стала солить грузди, да как высыпала туда осьмушку соли – аж похолодело в груди. Будут сыновья Курбата ругать нерадивую.

За хлеба и браться не стала – позвала Домну. Ничего путного не могли сотворить ее руки – ведь душа была неспокойна. Раз за разом приходило ей в голову: зря открыла все мужу. Ежели правда неведома, сокрыта во мраке, так и обвинять не в чем. Поярился бы да забыл. А теперь… Не только ее каленым железом будут жечь Ромахины губы.

Дура, и верно дура! Так всегда говорил Петр, разозлясь.

Пожаловаться Домне? Поглядела на подругу, что, напевая, выкладывала калачи на широкий, добротный противень, на Катерину и Полюшку, что вместе возились тут же, под столом, с тряпичницами, и тихонько сказав: «Скоро вернусь», схватила темный убрус и пошла за ворота.

Одной на Горе, на Верхнем посаде ходить было боязно. Сновали служилые и купцы – русские, бухарские, татарские – толком и не поймешь. Раз ее чуть не сбила телега – парнишка чуть старше Богдана успел оттолкнуть. Она ему благодарно поклонилась, а спасителя уже и след простыл.

Она не пошла в Троицкий храм – там обычно молились казаки да их семьи, а ей нужно было что-то иное. Заморосил дождь, слабый, он все ж колол лицо своими струями и будто напоминал: добра тебе, дочь Евы, не видать. В Софийском дворе было хоть не безлюдно, а спокойно. Трое слуг таскали мешки в амбар за двором архиерея. Седой да осанистый, в красном одеянии – ужели архиерей? – искоса посмотрел на смятенную молодуху. Она поклонилась, не смея подойти и поцеловать руку, а он перекрестил ее мимоходом и ушел, окруженный свитой.

Дальше, у самого тына, что окружал Софийский двор, ютилась церковь – малая, в сравнении с пышным да высоким Троицким храмом. Сказывали, два года назад она горела, насилу спасли. Разобрали обугленные, приладили новые бревна, а все ж казалась церковка та измученной и печальной – совсем как Сусанна.