Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 77

Внутри царила полутьма и тишина. Горели свечи. Лик Богоматери глядел на грешницу, что, вопреки клятвам своим, детским, но все ж данным всерьез, жила во грехе, рожала детей. А то малое оправдание, что даровал ей Господь, – любовь – кажется, потеряла где-то на сибирских просторах. И вожделела – пусть на миг, да как забыть о том! – вожделела другого.

Она молилась и просила совета у Богоматери.

Но та была слишком чиста для таких суетных вопросов.

— Отчего плачешь, дитя мое? – Тихий голос вывел ее из странного оцепенения.

Плачешь? Она провела по щекам. И верно – они были мокры. А может, то не успел высохнуть дождь.

— Не знаю, где ответ найти. Будет ли мне прощение?

Сусанна слово за словом рассказала о печали своей сухонькому старику. Лицо его было светлым, словно снег, борода и усы отливали серебром. А улыбка казалась мягкой и сулила благое.

— Знаешь ли ты, дитя, о Сусанне и старцах?

И когда она помотала головой, он принялся сказывать:

— Двое сановитых да седых, вроде меня, однажды увидали красавицу, что купалась в саду своем. Была она так хороша, что проснулось в них скверное. Оговорили ее – будто ждала Сусанна в том саду молодца. Схватили красавицу, судили ее по навету тех старцев, а она, лилия белая, все ж уцелела. Юноша по имени Даниил вступился за нее и уличил тех старцев в лжесвидетельстве. То был пророк Даниил, ведомый нам.

— А ведь меня Сусанной зовут, о том не говорила тебе.

Старец только мягко улыбнулся и молвил:

— Нет на тебе греха. Ничего худого ты не сделала. Мужу своему покорна, растишь детей. А ежели дурные помыслы вызываешь, так и в том нет твоей вины. Господь создает всех одинаковыми, да кому-то достается больше света. А кому-то меньше. Любит он всех одинаково и всех прощает.

В церковь зашли несколько людей – служилые и две женщины в немалых годах, Сусанна повернулась к ним, а старик ушел. Словно его и не было.

«Всех прощает», – повторяла она. Дождь стекал по ее лицу, а на устах отчего-то цвела улыбка.

* * *

— Сказывали, кузнецкие тут. То ли ясак привезли, то ли еще чего. – Афоня смотрел на Петра как-то по-особому, не с усмешкой, а скорее ожидаючи.

В Тобольск то и дело прибывали служилые – казаки, стрельцы, пушкари. А еще крестьяне, что ехали дальше, на восток, или оседали здесь же, в уезде, монахи, ссыльные разных кровей… Потому от приезда кузнецких служилых городу Тобольску не холодно и не жарко.

— Видал его, Ромаху, – не стал ждать вопроса Афоня. Старый друг чуял: можно и не дождаться.

Он сплюнул тягучую от горького зелья слюну и подошел к Петру ближе.

— Он же тебе как родич. Ты сына его растишь. Чего не по-человечьи-то?

— Это я не человек, значит? – спросил Петр Страхолюд. Казалось, тихо, а казачки, что были в двадцати шагах, у самой стены, обернулись.

— Рубанули его по ноге. Вродь мясо порезали, ходит, хромает. Жалко, ежели калекой останется.

Афоня, ой да коварный друг, свистнул Якимке и Волешке, подхватил конец тяжеленного бревна, потащил его к башне – молодой воевода решил заменить гнилье. «А потом написать в Москву, как старается во благо царя», – язвили те, кто был недоволен его ретивостью, умением пресекать плутовство и темные делишки.

* * *

День уже клонился к вечеру. Казаки устали и продрогли на ветру – откуда-то налетели темные тучи, накрапывал дождь, – и всяк молился, чтобы не перерос он в буйный ливень, питающий воды Иртыша.