В этот раз по-настоящему - Энн Лян Страница 79

А еще эта прическа (ну, то есть парик). Часть волос перевязана и скреплена замысловатой короной, остальные струятся по спине рекой блестящих чернил.

— Заново! – кричит коренастая женщина средних лет – предполагаю, режиссер – из-за мониторов камер. Одной рукой она делает нетерпеливое движение. – Кэз, следи за тем, что поворачиваешь голову вот так, когда… – Остальные ее указания теряются в потоке беглого китайского с акцентом.

Но похоже, Кэз все моментально понимает. Он показывает ей большой палец и тут же корректирует позу, с непреклонно-сосредоточенным выражением лица поднимая вверх в воздухе очень реальный на вид меч. Его челюсть напряжена, взгляд пристальный, привычного скучающего вида как не бывало.

Пятеро мужчин в костюмах ассасинов бросаются к нему, и он… вращается. Ударяет. Приседает.

Его движения молниеносны, сильны. Клинки актеров рассекают воздух идеально синхронно, словно в каком-то жестоком танце, элегантном и пугающем одновременно. Меч Кэза взмывает в очередной раз, сразив двоих из нападавших.

Торжествующая усмешка вспыхивает на его лице.

— О боже, – повторяю я с легкой хрипотцой в голосе.

И хотя Кэз Сонг нравится мне уже некоторое время, его мастерство восхищает меня до глубины души.

Он невероятный профессионал своего дела.

Кэз выполняет оставшуюся часть постановочного боя с той же сосредоточенностью и точностью, а когда его тело плавно переходит из одной позиции в другую, руки мелькают так быстро, что кажутся размытыми, и лишь когда режиссер кричит «Снято!», он, наконец, замедляется. Опускает свой меч.

Его лоб блестит от пота, дыхание учащенно, пряди темных волос выбиваются из пучка, но все лицо сияет. Прямо-таки в эйфории. Выглядит он так, будто с удовольствием повторил бы эту последнюю сцену еще раз двадцать.

Тут он замечает меня.

Прежде чем я успеваю собраться с мыслями, уголок его рта приподнимается в той изогнутой улыбке, которую я втайне так люблю: на щеках ямочки, ровные белые зубы сверкают. Это невыносимо – я хочу верить, что улыбка настоящая, что предназначена она только мне. Пару секунд назад я убедилась, как же он хорош в своем деле.

— Ты и правда не смеешься, – говорит он, подходя ближе, одеяние струится вокруг него. – Я удивлен.

— Да, но… Тут не над чем смеяться, – говорю я, пытаясь сыграть непринужденность и промахиваясь где-то на десять тысяч километров.

Похоже, я разучилась говорить как нормальный человек.

— М-м-м. – Внезапно он наклоняется, в его глазах блеск. – Постой, не говори мне. Это… – Он указывает на себя, на свой костюм, и мне хочется умереть. – Это тебе нравится?

— Нет. – Но я чувствую, как мои щеки краснеют. – Не будь смешным…

— Я столько не знаю о тебе, Элиза…

— О боже…

— Это знаковое событие в наших отношениях, – продолжает он, с трудом сохраняя серьезное выражение лица. – Знай я раньше, что ты без ума от такого…

— Умоляю, ни слова больше!

К счастью, ровно в тот момент, когда я подумываю о побеге в пустыню Гоби или еще куда подальше, кто-то выкрикивает имя Кэза.

— Идем, – говорит Кэз, протягивая руку. – Устрою для тебя экскурсию.

Я беру его руку, зная, что все это игра, однако чувствую, как скачет мой пульс. Кэз ведет меня по съемочной площадке. Пока мы идем, я наблюдаю, как он выпрямляется, улыбается шире, превращаясь в другую версию себя. Он приветствует гримеров и статистов по именам, смеется над шутками, над которыми, клянусь, обычно даже не улыбнулся бы, останавливается и позирует с актерами второго плана, вскинув под идеальным углом подбородок и тщательно причесав волосы. Затем он показывает мне аппаратуру, в деталях объясняет, как работает реквизит и снимаются определенные сцены, и сообщает, что здешние страховочные тросы старые и уже несколько месяцев как должны быть заменены, но пока еще пригодны для трюков на высоте.