Хозяйка пряничной лавки - Наталья Шнейдер Страница 88

— Ты ведь не думаешь, что всякий мужчина, переступающий порог дома, непременно…

Я не договорила, но Ветров уже взвился.

— Ах, постоялец! Удобно! Очень удобно!

— Что именно тебе кажется удобным, дорогой? — невинно уточнила я. — То, что я нашла способ заработать на хлеб после того, как ты меня бросил? Или то, что постоялец — мужчина, а не старушка-богомолка? Понимаю, как тебе хочется, чтобы это что-то значило, но придется тебя разочаровать. На воды я с ним не еду.

— На воды? — Ветров усмехнулся, однако тут же взяв себя в руки. — Матвей Яковлевич, вот вам и пример. Моя супруга намекает на некую поездку на воды, которой не было. Заметьте — не было. Но она искренне верит в обратное. Это и есть то, о чем я говорил. Я ведь к вам обратился не случайно. Вы — врач с именем, вас в городе уважают. Ваше слово будет иметь вес…в любых обстоятельствах.

Ах вот как? Что ж, кто к нам с чем, тот от того и «того».

— Матвей Яковлевич, я, признаться, встревожена. Мой супруг утверждает, что я выдумываю несуществующих людей и требую несуществующие вещи. Но вот я вижу перед собой человека, отрицающего покупку кружев, за которые мне принесли счет, — полчаса назад вся улица могла это видеть. Человека, который сегодня утром уведомил полгорода, будто помирился со мной и уезжает на воды — об этом, опять же, слышала вся улица. Ревнует жену, хотя сам же выставил ее — то есть меня — из дома. И который, кажется, вот-вот начнет бросаться на людей. — Я сочувственно вздохнула. — Скажите как врач: это лечится? Или мне нанять крепкого сторожа на всякий случай?

Ветров на мгновение окаменел. Его пальцы стиснули перчатки так, что костяшки побелели. Дернулась жилка на виске.

Потом он глубоко вздохнул. И — словно натянул маску — его лицо разгладилось, приобретая выражение скорбного терпения.

— Вот видите, Матвей Яковлевич, — произнес он с горькой улыбкой, обращаясь к доктору. — Видите, что мне приходится выносить? Я пришел справиться о здоровье супруги, а она… — Он развел руками. — Обратите внимание, доктор: она говорит о каких-то счетах за кружева. О каких-то слухах. Но ни счета, ни свидетелей не предъявляет. Только слова, слова, слова. А ведь это типичная картина — больной рассудок всегда находит объяснения своим фантазиям.

Он понизил голос до доверительного полушепота:

— Я не сержусь на нее, доктор. Она больна. Я это понимаю и готов нести свою ношу. Но подумайте сами: женщина живёт одна, без присмотра родных, пускает в дом посторонних мужчин, а теперь еще и обвиняет законного мужа в каких-то кознях… Сегодня она выдумала счет за кружева. А завтра? Что она выдумает про этого постояльца? Или про меня? — Он покачал головой. — Вы врач, вы знаете: таким больным нужен уход и надзор. Не ради наказания — ради их же блага.

Он повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло торжество.

— Дашенька, душа моя. Я все прощаю. Собирайся. Я забираю тебя домой. — Он снова повернулся к Мудрову. — Я ведь имею право, доктор. Я ее муж. По закону она обязана жить там, где я укажу. Я проявлял терпение, давал ей время… но всему есть предел.

Внутри закипела ярость. Но показать ее — значит проиграть.

Вместо этогоя улыбнулась. Спокойно. Почти ласково.

— Домой, Анатоль? — переспросила я. — Я дома. Я здесь родилась и выросла.

Я повернулась к доктору.