Жена, которой не было в документах - Виолетта Весна Страница 9

Когда она купила эту работу на маленькой выставке у никому не известного художника, Гордей только пожал плечами:

— Если нравится — бери. Тогда она не услышала в этом равнодушия. Услышала свободу. Какая странная способность у женщины в браке: превращать равнодушие мужчины в доказательство доверия. Дверь тихо приоткрылась.

— Мам?

Таисия села.

В проеме стоял Савелий.

В пижаме с маленькими серыми китами, босой, взъерошенный, с подушкой в руках.

Он всегда таскал ее с собой, когда просыпался встревоженным, будто подушка могла заменить ему место, где все еще безопасно.

— Иди сюда, — сказала Таисия.

Он подошел быстро, но без детской суеты, забрался к ней под одеяло и прижался лбом к ее плечу.

— Ты не спала? — спросил он.

— Немного спала.

— А папа?

— Папа, наверное, уже встал.

Савелий молчал.

Его пальцы сжали край одеяла.

— Ты сегодня уедешь?

Таисия замерла.

— Почему ты спрашиваешь?

Он пожал плечом, не поднимая головы.

— Просто.

Дети часто говорили «просто», когда уже знали слишком много, но еще не умели сложить это в слова.

— Я сегодня никуда не уезжаю, — сказала она.

— Совсем? Сердце дернулось.

— Сегодня — совсем.

Он принял это не как успокоение, а как маленькую отсрочку.

— А потом?

Таисия закрыла глаза на секунду.

Ей хотелось соврать легко, по-матерински: «Конечно, нет, глупыш, куда я от тебя?» Хотелось сказать так убедительно, чтобы ребенок поверил сразу.

Но вчера за стеклянной перегородкой ей уже объяснили, что ложь может быть подана как забота, стабильность и структура.

Она не хотела становиться такой же.

— Савушка, — тихо сказала она.

— Что бы ни происходило у взрослых, я всегда буду твоей мамой. Не по бумажке. Не по расписанию. Всегда.

Он поднял глаза.

— А бумажка может сказать, что нет?

Таисия почувствовала, как холод проходит по спине.

Семь лет.

Ему было семь лет.

Он должен был спрашивать, почему киты спят в воде, а не в кровати. Почему у соседского мальчика робот лучше. Почему нельзя есть блины только с вареной сгущенкой.

Не это.

Не может ли бумажка отнять мать.

— Нет, — сказала она тверже.

— Не может.

Она сама пока не знала, насколько это правда.

Но ребенок имел право услышать ее без дрожи.

Савелий кивнул, будто принял не ответ, а обещание, которое теперь будет держать ее саму.

В коридоре послышались шаги.

Не Гордея.

Легкие, быстрые, осторожные.

— Миша? — раздался голос Марты за дверью.

— Ты у мамы?

— Я Савелий, — буркнул он в подушку. Дверь открылась шире.

Марта стояла на пороге уже одетая в школьную форму: темно-синий сарафан, белая рубашка, волосы собраны в тугой хвост.

Слишком аккуратная для утра.

Слишком взрослая для одиннадцати лет.

— Папа сказал, завтрак через двадцать минут, — произнесла она.

Таисия посмотрела на дочь.

— Доброе утро.

Марта чуть дернула плечом.

— Доброе.

Она не вошла.

Осталась на границе комнаты, как человек, который не уверен, имеет ли право быть внутри. Или хочет показать, что не нуждается в этом праве.

— Ты хорошо спала? — спросила Таисия.

— Нормально.

Савелий сел.

— Ты знала, что мама сегодня не уезжает?

Марта быстро посмотрела на него, потом на Таисию.

— А должна была?

В ее голосе прозвучало что-то острое, чужое, явно не детское.

Таисия узнала интонацию не сразу.

Потом поняла.

Так говорила Эльвира Павловна, когда хотела уколоть, но остаться воспитанной.