Коннемара - Николя Матье Страница 90

Это было не совсем так. С девочками сегодня сидела няня, а Филипп проводил эту ночь в Страсбурге. Но, поглядывая на часы, она оставляла себе путь к отступлению.

Впрочем, ей было очень даже уютно в этом кабачке. Уже половина седьмого, и скоро можно без угрызения совести заказать алкоголь. А еще – Кристоф смотрел на нее очень заинтересованно. Когда он спросил, не против ли она выпить по бокальчику, Элен охотно согласилась, и он заказал им по бельгийскому «Шуфу». Насыщенный вкус пива отлично подходил к атмосфере заведения, и с первого же глотка Элен почувствовала, что ее отпускает. Дверь открывалась все чаще, впуская новых посетителей, и гул разговоров за ее спиной превращался в ненавязчивый приятный белый шум. Она обернулась, чтобы посмотреть на народ. Появился троллеподобный бизнесмен с багровым носом алкоголика, лощеный директор по коммуникациям, до смеха напоминавший головоногое, две работницы суда, на вид сестры-близнецы, одинокий мужчина, длинный и сутулый а-ля Джакометти – известный во всем городе преподаватель рисования. Он принимал участие во всех выставках местных художников, а каждый июнь организовывал уникальные концерты альтов на руинах древнего замка. Истинный художник, всю жизнь живущий с матерью, единственной отдушиной которого был «Золотой шлем». Элен чувствовала, будто очутилась на полотне фламандского мастера. Повернувшись обратно, она увидела, что Кристоф по-прежнему не спускает с нее глаз.

— Что такое?

— Ничего.

Однако она чувствовала себя красивой, и этот ответ ее устроил.

— А как Шарлотта? – спросила она.

— А что с ней?

— Ты ее видел?

— С тех пор ни разу.

И Элен призналась ему, что все знала тогда про их тихушные перепихоны. Рассказывая, она чувствовала, что его тоже тянет в эту сторону – к признаниям, прикосновениям. «Золотой шлем» превращался в их личный остров. Робинзонада для двоих стартовала.

— А ведь она клялась, что ни одной живой душе не скажет, – заметил Кристоф.

— Она мне даже не намекнула, сучка! Но я нашла ее дневник.

Кристоф расхохотался и отхлебнул пива.

— И что же она там такое писала?

— Да много всего. Во всех подробностях, кстати.

— Вот как?

Она подтвердила – одним выразительным, полным недосказанности движением брови. Кристофа просиял, и при виде его улыбки перед ней, словно наяву, предстал тот юноша, красавчик и предмет обожания.

— Я тогда с ума сходила от ревности.

— Да ладно.

— Она ведь описывала все-все. Я ужасно ей завидовала.

— Что – все?

— Свой кайф! – сделав это признание, она изобразила на лице что-то отдаленно похожее на оргазм и Кристоф, явно польщенный, охотно подыграл ей, изобразив смущение.

— Я тогда вообще ни с кем ни-ни. Была до ужаса зажатая.

— У меня другие воспоминания, – сказал Кристоф.

Теперь настал черед Элен смущаться. Она прекрасно помнила тот вечер после выпускного, на стадионе Коломбьер.

— Эй! Ку-ку!

Они одновременно повернулись в сторону хозяйки заведения, которая делала им знаки, щелкая пальцами и размахивая своим сотовым.

— Твоя жена тут пытается дозвониться.

— Жена? – произнес Кристоф.

Он вытащил из рюкзака свой телефон и действительно увидел, что Чарли забросала его сообщениями.

— Прости. Это мать моего сына.

— Что-то случилось? – спросила Элен.

— Не знаю.

Он поднялся, взял трубку, протянутую хозяйкой, и все в зале могли наблюдать, как его лицо буквально оседает, пока он слушает поток речи на другом конце. Когда он отдавал телефон обратно, рука его подрагивала.