Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 91

* * *

— О чем с пленником разговоры вел? Делился ли он чем тайным?

— Да ничего тайного…

Богдан и не ведал, что отвечать стрельцу с внимательным, умным взглядом. А когда в клеть зашел боярский сын в богатом кафтане, и вовсе растерялся. Ужели на том жизнь его и остановится? Эх, татарский сын Ульмас, кто бы знал…

И он покорно повторял:

— Худо ему здесь было, животом маялся. Пища наша будто яд… Своим радовался, иногда по-татарски с ними говорил – сам слышал.

— А Якимка?

— Что Якимка?

— Он чего? Предательские речи говорил?

— О том не ведаю. Он со мной особо и не молвил. Только…

— Что? – подобрался боярский сын, словно пес, что почуял добычу.

— Жалованье казалось ему малым…

Оба – и стрелец, и боярский сын – выразились смачно и плюнули в туманный след проклятого Якимки, посулили ему найти смертушку.

Богдан отчего-то подумал: к своим ведь он бежал и мальчонку из плена забрал. Это для них, для русских служилых, он предатель, изменник. Враг. А там, в верховьях Иртыша, татарчонок Ульмас радуется встрече с отцом, пьет кумыс и поминает худым словом темную избу.

Задали еще пару вопросов, шибанули для острастки по спине и вывели во двор. Там светило скупое осеннее солнце, падал легкий снег, словно напоминая о милости небес, и Богдан попросил: «Защити нас, Господи».

* * *

Сусанна и Домна то ли жили, а то ли нет. Вели хозяйство, да с причитаниями, поили каганек мать-и-мачехой.

Ждали добрых известий.

Ждали, когда Петра и Богдана выпустят из аманатской избы, из заточения. А их вместо того отправили в темницу – словно татей.

Афоню Колодника, как началась заварушка, словно берег какой ангел: услали с поручением и несколькими людьми за тридевять земель. Помочь он не мог, да зато и не попал в темницу.

— Нютка, мож, сглаз какой – сыплются на нас беда за бедой.

Домна послюнявила пальцы и продолжила работу. Веретено казалось слишком проворным. Оно крутилось в ее руках так, что Катерина, открывши рот, глядела за матерью.

— Муха залетит, – хмыкнула Домна и шутливо стукнула дочь по макушке.

— Сглаз? Не поминай о таком! – Сусанна перекрестилась.

— Я шуткой… Макитрушка, на тебе и лица нет. Обойдется все, помяни мое слово.

— А я боюсь, ой как боюсь.

Сусанна сказала и тут же поняла, то истина. Ей мерещилось, будто у нее отнимут мужа, будто он останется в темнице во веки вечные, как богатырь, ушедший под землю. А ей останется только лить слезы.

А вдруг и верно сглаз, чья-то черная зависть или худое слово, пущенное по следу мужа?

Вытерши слезы, Сусанна молвила:

— Ежели кто порчу навел, так Бог злое слово отведет.

Велела Домне и деткам встать на колени под образами, обратиться с просьбой о том, чтобы защитили Святые Петра Страхолюда, Богдана, сына Фомы Оглобли, и иных казаков.

Сусанна забыла о времени и кланялась, доставая лбом до самого пола, устеленного соломой. Она прогнала из сердца своего и страх, и печаль, и гнев. Дети, глядючи на нее, тоже старались. И в том была особая сила – молитва их быстрее доходила до Небес.

А Домна-безбожница, пошептав «Отче наш» для виду, распрямила неподатливую спину и вновь взялась за веретено. Да ничего, за Богдана есть кому помолиться.

* * *

Ноги, скованные железными обручами, болели, словно у старцев. Казаки не жаловались, но каждый постанывал, особенно утром, когда хочется потянуться да размяться, а вместо того – несвобода.