Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 92

Петр представлял себе синеглазую Сусанну – то улыбку на ее лице, то хмурую складку меж бровей. Хороша женка, красива, найдет себе нового заступника, ежели что случится.

Потом вспоминал детей. Первенца Фомку: смирный, спокойный мальчонка, не бедокур, как приемный сынок. Пелагеюшка, дочка, краса сердца его…

Ежели бы умел плакать, пролил пару скупых слез. Да сия слабость давно ему неведома.

— Хоть горько, тошно, а жить можно! – Крик вырвал его из приятных дум, и Петр поморщился.

— Егорка, да что тебе неймется?

— Скучно с вами тут. Хоть байками бы делились, а то сидите как сычи.

— Там, у Федота, вчера не наговорился? – Богдан, хоть был и мал годами, умел сказать веское баламуту – и Петр радовался тому.

— Наговорился, еще как! Раз за разом про одно спрашивает. А мне-то откуда знать, чего там у Якимки в басурманской дурной головешке! А вот кто знает! Ну-ка, говори!

Егорка Свиное Рыло подошел к Ивашке, крещеному татарину. Тот, будто чуя за собой вину, держался от них в сторонке и даже спал в самом худом месте, возле лохани с помоями и нечистотами.

Петр не раз заводил с ним беседу, тихонько успокаивал, говорил, что вина друга вовсе не падает на него. Всякий человек за себя отвечает, за семью свою. А друзья да приятели – за всеми не углядишь. Но Ивашка горестно вздыхал, чесал всклокоченную бороду и молчал.

А с Егоркой-то попробуй отмолчись!

— Знал ты, что бежать он собрался? Что измена у него в сердце созрела, скажи, Ивашка?

Татарин молчал.

— Всех нас подвел – да не под монастырь, под что похуже! Чтоб ему сейчас на кол сесть! Ивашка, сказывай!

— Чести он хотел да серебра.

— А ты, малой, откуда знаешь?

Богдан потер ноги под оковами – они были еще по-мальчишески худыми, оттого железные обручи на нем болтались, давая хоть какой-то простор измученной плоти.

— Гляди, Егор, ходишь ты много, оттого у тебя на ногах раны. Вдруг разрешат тетке Домне мои снадобья передать.

— Ничего, Богдашка, скоро отпустят, враз все уйдет. Ты от разговора не убегай. Отчего знаешь про Якимку?

— Федоту сказывал, а теперь и тебе… Егор, угомонись!

— А чего сидеть да со скуки дохнуть. Из-за Якимки все страдания-то наши, – продолжал разоряться баламут. Но и он наконец замолчал.

— С детства Якимка такой был. Все хотел пред другими выше быть. О том редко говорил, а я-то знал, – вдруг молвил Ивашка и вздохнул. – Хыянэтче дус дошманан да начаррак[92].

По-татарски, а все и так поняли, о чем он.

— Накажи его Бог!

А дальше матерно.

Весь оставшийся вечер – в воскресенье обычно не звали к Федоту, казаки отдыхали от допросов – думали о том, как корысть приводит к предательству. Приняли Якимку всей душой, вместе справляли праздники, делили хлеб-соль, а он взял и сотворил такое.

Прошло пару дней. Вновь на разговор звали Петра, потом Егорку. Последним ушел Ивашка. Его не было до самой ночи. Легли спать – а он все не ворачивался. Думали, что случилось лихо, ан нет. Притащили, кинули на пол, устланный старой соломой.

— Ты чего? – спрашивали в один голос. Богдан что-то шептал над ранами, велел всем оставить в покое Ивашку.

Через день-другой он молвил:

— Молчал я. Чего сказать-то? Батогами били, опять спрашивали. Мин дэшмидем[93].

Казаки крестились, утешали товарища добрым словом – и каждый чуял, как серьезно их положение. Не шутки.