Развод. Пусть горят мосты - Стася Бестужева Страница 92

Перестраховаться. За счёт моей карьеры, моей репутации, моего права заниматься любимым делом.

— А что говорят врачи,которые работают со мной постоянно? — спрашиваю. — Анестезиологи, с которыми провожу операции? Медсёстры?

Виктор Семёнович кашляет, листает свои бумаги.

— Мнения разделились, — говорит он осторожно. — Некоторые коллеги отмечают ваш профессионализм и опыт. Другие... другие выражают определённые сомнения.

Сомнения. У коллег, с которыми я работала годами, вдруг появились сомнения в моей компетентности. Как удобно.

— Хочу увидеть все документы, — требую я. — Каждую жалобу, каждое показание. У меня есть право знать, кто и в чём меня обвиняет.

— Безусловно, — кивает Орлова. — После прохождения процедур вы получите полный доступ к материалам дела. А пока...

— А пока я отстранена от работы по анонимным доносам, — заканчиваю за неё.

— По обоснованным сигналам о возможной профессиональной некомпетентности, — поправляет она сухо.

Встаю со стула, чувствуя, как внутри всё кипит от ярости и бессилия.

— Это неправомерно, — говорю. — Я буду обжаловать это решение.

— Это ваше право, — соглашается Клочков. — Но до разрешения ситуации вы можете работать только в качестве консультанта. Никаких операций, никакой ответственности за жизни пациентов.

Выхожу из кабинета на подгибающихся ногах. В коридоре несколько коллег делают вид, что не видят меня. Другие бросают сочувствующие взгляды, но никто не подходит. Понятно — никто не хочет связываться с врачом, который "находится под следствием".

У поста медсестёр останавливаюсь, опираясь на стену. Нужно перевести дыхание, собраться с мыслями. Но голова кружится, руки дрожат. Всё, ради чего я училась, работала, к чему стремилась пятнадцать лет — рушится на глазах.

— Лена? — знакомый голос заставляет поднять голову.

Максим стоит рядом, в хирургическом костюме, с обеспокоенным лицом.

— Что случилось? — спрашивает он, подходя ближе. — Ты выглядишь...

— Меня отстранили, — говорю тихо, стараясь не привлекать внимания проходящих мимо. — Павел подал жалобу. Официальную. О моей профессиональной некомпетентности.

Лицо Максима каменеет.

— Какого чёрта... — начинает он, потом ловит себя, понижает голос. — Пойдём, поговорим.

Он ведёт меня в свой кабинет, закрывает дверь, усаживает в кресло.

— Рассказывай всё, — говорит, присев на край стола.

Рассказываю о встрече с комиссией, об анонимныхдоносах, о временном отстранении от операций. Максим слушает молча, но я вижу, как напрягается его челюсть, как сжимаются кулаки.

— Сукин сын, — выдыхает он, когда я заканчиваю. — Он решил добить тебя полностью. Семья, дети, теперь работа...

— Что мне делать, Максим? — спрашиваю, чувствуя, как подступают слёзы. — Без работы, без права оперировать... это конец моей карьеры. А в суде Павел использует это как доказательство моей неадекватности.

Максим встаёт, начинает ходить по кабинету.

— Нет, — говорит он решительно. — Этого не будет. Я не позволю ему уничтожить тебя.

— Что ты можешь сделать? Ты же не главврач, не член комиссии...

— Могу многое, — он останавливается, смотрит на меня. — У меня есть связи в министерстве здравоохранения, в медицинской ассоциации. Могу поднять вопрос о неправомерности отстранения без веских доказательств.

— Но это рискованно для тебя, — возражаю я. — У Павла тоже есть связи. Влиятельные друзья. Он может...