Попаданка на королевской свадьбе - Натали Веспер Страница 94

— Второй, — перебил он, его голос был низким и хриплым от эмоций.

Я моргнула, пытаясь переварить это слово.

— …что?

Эдрик ухмыльнулся — той самой опасной, загадочной улыбкой, от которой у меня перехватило дыхание еще сильнее, чем от поцелуя. В его глазах плескалось чистое, неразбавленное озорство.

— Это был наш второй поцелуй, Алиса.

— О чём ты вообще… — я резко отстранилась, пытаясь вырваться из его объятий, но он не отпускал. — Мы никогда прежде… Я бы помнила!

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла, но звук не появлялся.

— Этого… этого не было.

— Было.

— Нет!

— Ты еще долго рассуждала о том, что если бы я не был королем, то мог бы стать отличным конокрадом или, на худой конец, певцом в таверне, потому что голос, мол, «никакой, но слушать можно».

— ЗАТКНИСЬ! — в отчаянии я схватила со столика его забытый бокал и выпила остатки вина залпом, надеясь, что алкоголь затопит нарастающую панику и дичайшее смущение.

Эдрик рассмеялся — по-настоящему, от души, до слез, запрокинув голову, и я вдруг с изумлением поняла, что никогда не видела его таким… легким. Таким не обремененным короной, долгом и ожиданиями. Таким живым.

— Ты абсолютный, беспринципный мерзавец, — пробормотала я, чувствуя, как горит не только лицо, но, кажется, и уши, и шея. — И патологический лжец. Я тебе не верю.

— Проверишь в королевских летописях, — он поймал мою руку, ту самую, что только что держала бокал, и мягко поцеловал внутреннюю сторону запястья, от чего по всему телу побежали искры. — Я наутро, в приступе романтического помешательства, даже приказал хронисту записать это событие для потомков. «Ночь великого прозрения и медового вина», кажется.

— ЧТО?! — я попыталась вырваться, но он держал крепко, а его глаза сверкали нестерпимо. — Ты не смел! Я уничтожу эти свитки! Я сожгу весь архив! Я…

— Шучу, — он наконец отпустил мою руку, но его взгляд продолжал смеяться, теплый и насмешливый. — Хотя твоя реакция… она бесценна. Дороже любой короны.

Взрыв ярости, облегчения и дикого смущения вырвался наружу. Я огляделась, увидела на ближайшемкресле декоративную шелковую подушку, расшитую драконами, и запустила ею ему в голову со всей силы.

— Я передумала! — заявила я, хватая вторую подушку. — Верни Алианну! Отправь зеркало за ней! Пусть она правит, целует и смотрит на тебя, как на поэму! Я отказываюсь от трона, от тебя и от этих унизительных воспоминаний!

— Слишком поздно, — он легко уклонился от следующей «атаки», и подушка улетела в ночной сад. — Ты уже поцеловала меня. При свидетелях. Пол-зала видело. Это уже исторический факт.

— Марк! — я обернулась к темному саду, откуда доносилось лишь мирное стрекотание насекомых. — Ты видел это?! Твой король совсем спятил! У него повреждение рассудка от троекратного удара зеркальной магией по голове!

Из густой тени магнолий донесся усталый, протяжный голос:

— Видел ли я, как двое взрослых, якобы разумных людей, выясняют отношения в стиле «он-сказала-она-сказала» на фоне разбитого фарфора? Еще бы! Мне за это должны платить двойной оклад! Или предоставить пожизненный доступ в винный погреб! А лучше и то, и другое! А теперь, ради всех богов, либо замолчите, либо найдите себе комнату!

Эдрик, не обращая внимания на крики своего друга, снова притянул меня к себе, и вся шутливость исчезла с его лица, уступив место странной, щемящей серьезности.

— Серьёзно, Алиса. Это был второй.

Я заглянула ему в глаза — глубоко, туда, где прячутся правда и страх, — и поняла, что он не врет. Ни капли. Это воспоминание было для него настоящим. Важным.

— Чёрт, — выдохнула я, и все мое позерство развеялось, как дым. — И… и что? А первый был… хоть хорош?

— Ужасен, — он прошептал, прижимая свой лоб к моему. Его дыхание было теплым. — Полная катастрофа. Ты почти свалилась с ног, путала слова, а закончила все икотой и философскими размышлениями о бренности жизни улитки. Как и всё, что ты делаешь — с максимальным хаосом и минимальным изяществом.

Неожиданно в груди что-то дрогнуло и расправилось, теплое и щемящее. Я рассмеялась тихо, беззвучно.

— Ну вот и отлично, — я потянулась к нему, обвивая руками шею. — Будет что улучшать. Целую вечность впереди.

Он не ответил. Просто снова наклонился.

И этот поцелуй, наш второй с его точки зрения и первый с моей ясной памятью, был уже совсем другим. Не исследованием, не возвращением. А… обещанием. Обещаниембудущих ссор, будущих глупостей, будущих поцелуев — и хороших, и ужасных, и таких, о которых мы будем спорить еще годы спустя.

Он был, без сомнения, лучшим. Пока что. Потому что впереди, как он и сказал, была целая вечность.

А где-то в саду Марк, окончательно махнув на нас рукой, завел тихую, душераздирающую песню о нелегкой доле верного оруженосца, вынужденного терпеть эпическую романтику своих господ вместо того, чтобы мирно пить вино в одиночестве. Но его голос, как и все остальное, что не было Эдриком и этим моментом, потерялся в глубине лунной ночи.

Конец.