Благовест - Алиса Клима Страница 109

— Поля, не надо! – Вера схватила ее за руку. – Это глупость какая-то. Пойдем к цирюльнику.

— Вот и иди! А я хочу на вольное поселение, – решительно заявила Полька и кивнула Фролу, чтобы тот шел за топором.

Тот нехотя поднялся и пошел на склад. Скоро вернулся с большим мясным чекмарем.

— Ну, лягай теперь на пень,– вальяжно, со знанием дела приказал он.– Боком голову ложь[48], а то вместе с кочерыжкой кочан сниму, – засмеялся он.

Вера похолодела. Но Полька послушно опустилась на колени и положила голову набок, будто даже не волнуясь. Ее небольшая русая коса сиротливо белела на пне. Фрол аккуратно ее поправил и начал прицеливаться.

Полька подмигнула Вере, а та, оцепенев от ужаса, смотрела на эту непостижимую и чем-то страшным завораживающую сцену. В голове словно ожила невиданная ею, но вдруг понятая картина:

На Болоте стоит Москва, терпит:

Приобщиться хочет лютой смерти.

Надо, как в Чистый четверг, выстоять.

Уж кричат петухи голосистые.

Желтый снег от мочи лошадиной.

Вкруг костров тяжело и дымно.

От церквей идет темный гуд.

Бабы все ждут и ждут.

Крестился палач, пил водку,

Управился, кончил работу.

Да за волосы как схватит Пугача.

Но Пугачья кровь горяча…[49]

Вера вздрогнула от странного звука – тугого и глухого. Топор врезался в пень.

Она открыла глаза. Полька поднималась с колен – на пне лежала отрубленная девичья коса. Полька, как маленькая девочка, с укороченными под уши волосами весело и немного растерянно смотрела на подругу.

Веру охватил какой-то морок. Что с ними тут происходило? Тьма не кончалась. Рубили волосы с головы, рубили головы с плеч. Эти символы словно вогнали ее в гипнотическое состояние.

— А ты чего? – устало пробасил Фрол. – Глаза – что твои черепушки. Будешь тоже лягать или как?

Вера словно вглядывалась в бездну. Она вспомнила день, когда смотрелась в зеркало на даче, увидев отражение юного Ларионова. То была совершенно другая, недоступная ей более жизнь. Миг блеснувшего счастья, миг сладких волнений и надежды, миг несбыточной любви всей ее жизни.

Они все становились в этом лагере безумными и обреченными. Безумными были их дни, разговоры, действия. И будущее казалось безумным и бесформенным, как неустрашимая и беспощадная лавина, летящая на маленькие села с горы. И Пугачев был обезглавлен за его бунт.

Любое непослушание грозит лобным местом. Но разве не было любви в людях? Так ведь быть не могло. Любовь была в каждом, а что же во всех вместе? И как же тогда летели эти головы? Летели, окропляя кровью снег с лошадиной мочой; летели в ямы и овраги; летели прямиком в рай, без отпевания под сводами разрушенных и оскверненных храмов.

Не помня себя, она прошла к пню, встала на колени и положила голову набок. Вытянула и уложила густые лоснящиеся волосы. Фрол снова привычным движением заботливо их поправил.

— Покороче? – засмеялся он.

— Руби! – крикнула Вера и крепко зажмурилась, обхватив пень так сильно, что не чувствовала пальцев.

Сердце билось столь быстро, что на какое-то мгновение она перестала дышать. Только услышала, как прогудел воздух от взмаха топора, и потом снова этот страшный глухой звук его вхождения в плоть дерева.

Все было кончено. Вера чуть пошатнулась, когда Фрол извлек топор, но продолжала лежать головою на пне. Над ней плыли облака на фоне серо-голубого блеклого октябрьского неба. Вдалеке за егозой темнел лес; вокруг были какие-то звуки. Глухота начала отступать, а сердце удивительно быстро стало замедлять биение, словно успокоилось и снова доверяло обстоятельствам.