Дедушка влюбился - Юрий Поляков Страница 112

— Знаете, когда вы заговорили об урне Малевича… Кстати, прикладником он был неплохим, дорожный «кирпич», например, его работа. Знаки различия в петлицах придумал тоже он по просьбе Троцкого. Одно время Казимир служил штатным художником Сестрорецкого завода. Да, по сравнению с временами, когда он руководил секцией ИЗО в Наркомпросе, это чудовищное падение. Но там он себя и нашел. Согласитесь, заготовить заранее эскизы вместилищ сначала собственного трупа, а потом и пепла – в этом есть какое-то эстетическое мужество!

— Пожалуй.

— Так вот… Если бы мне удалось отыскать эту чертову урну, я бы ее продал, обеспечил себя и потомков и вот тогда бы опубликовал за свой счет все, что думаю о Казимире…

— Считаете, помогло бы?

— Нет, конечно. Замолчали бы, осмеяли, сказали бы, что я, как Чацкий, спятил. Но я все равно бы это сделал!

…И тут под своды сошла Манана – тощая, носатая, в черном платье без талии. Волосы блекло-золотистого цвета, что выдавало в ней тайную брюнетку. Спину дочь Арамова держала изнурительно прямо: так дети, встав у планки ростомера, тянутся изо всех сил, чтобы казаться выше.

— Ну я побежал, тысяча извинений, на лекцию опаздываю… – Абрамцев, мгновенно нацепив для конспирации маску, смылся, опасаясь, что грымза увидит его со мной за одним столом и вычеркнет из списка экспертов «АРТ-канала».

Манана прошла мимо, даже не глянув на меня, за ней тянулся странный запах, такой, наверное, оставляла бы неисправная иномарка, заправленная дорогим парфюмом.

41. Облом

Оставшись за столом в одиночестве, я спокойно и обстоятельно, чтобы видела врагиня, доел ягоды от компота – мое любимое занятие со времен советского детского сада, даже разгрыз, рискуя нижними имплантами, обошедшимися мне в сто двадцать тысяч, косточку урюка, потом неторопливо встал, зевнул, отнес грязную посуду куда следует и только тогда вразвалочку покинул столовую, обмениваясь на ходу глупыми фразами с питающимися коллегами:

— Судачок сегодня просто улётный!

— Это ты, Сева, телячью печень не пробовал!

— Эх, прогадал!

Пусть знает, стерва, что я ее не боюсь! В конце концов, мы с Доном – друзья юности, а Боря – пока еще главный на канале, если не считать, конечно, голубого шаромыжника Мориса, этот любого мужика с нормальной ориентацией воспринимает как личного врага.

В холле я снова набрал номер Славы, и она, наконец-то, о боже, отозвалась.

— Ты куда пропала, детка? Заболела? Что с тобой стряслось? Не молчи! Ты приедешь сегодня на Русаковскую?

— Нет, не приеду, – ответила она потерянным голосом.

— Почему?

— Гена умер.

— Какой еще Гена?

— Мой муж.

— О боже, прости, прости, прости…

— Это невыносимо… – Она заплакала в трубку.

Я растерялся: чья-то внезапная смерть, даже человека полузнакомого, ошеломляет, как удар сзади по голове. Но Трубин, сам того не подозревая, был мне далеко не чужд, мы с ним, как бы поделикатнее выразиться, являли собой две вершины одного любовного треугольника. Да, да, иногда через женскую взаимность, сами не подозревая того, оказываются в щекотливой близости мужчины, которые в обычной, а не половой жизни за один стол не сядут и руки друг другу не подадут. Мы еще недооцениваем коммуникативный потенциал прекрасного пола!

— Как, отчего, он же у тебя совсем молодой… был? – неловко спросил я, когда она чуть успокоилась.