Благовест - Алиса Клима Страница 136

«Какой же я тупой, – подумал Ларионов. – И какой неистовый Шекспир…»

Титания выступала без маски и в момент монолога заплакала. Анна Ивановна вспоминала семью и родные края: она была навсегда разлучена со всем, что было дорого сердцу; не видела всходов клевера и рапса весной, стад овец, которых пасли на холмах Азербайджана, виноградных лоз во дворике родительского особняка; где-то далеко были ее дети и внуки. Их теперешние лица были ей неведомы, а прежние почти стерлись из памяти, занесенной большими снегами Сибири… Будто душа ее переговаривалась с тысячами соратников, которые по-разному, но об одном писали хроники ГУЛАГа:

Хоть в метелях душа разметалась,

Все отпето в мертвом снегу,

Хоть и мало святынь осталось —

Я последнюю берегу[59].

В зале послышались всхлипывания. Ларионов чувствовал напряжение и в то же время красоту всей этой простой искренности его людей.

Оберон

Ты можешь все исправить. Что за польза

Титании бороться с Обероном?

Ведь я же только мальчика прошу

Себе в пажи.

Титания

Не мучь напрасно сердце.

За царство фей я не отдам ребенка…

— В шею его! – выкрикнул кто-то из зала.

Губина промокнула слезы. Она знала, что ни за какое царствие невозможно было отдать ребенка…

Пьеса шла на полном ходу, и уже разворачивалось на сцене третье действие.

Пак

Моя царица в чудище влюбилась.

Вблизи священной кущи, где она

Покоилась в глухом забвеньи сна,

Гурьба шутов, простых мастеровых,

Кормящихся трудами рук своих,

Разучивала пьесу, вожделея

Сыграть ее на свадьбе у Тезея.

Наипервейший дурень их отряда,

Игравший роль Пирама, там, где надо,

Покинул сцену и вошел в кусты.

Я тотчас же, под кровом темноты,

Снабдил его ослиной головой.

«Каким же ослом был все-таки я, – усмехнулся Ларионов. – Все в этой пьесе пронизано борьбой заблуждений… И все кажется не таким, как есть…»

За арьерсценой в это время происходило параллельное действо. Вера с Клавкой договорились, что Вера помчит в конюшню в третьем акте, и если не будет успевать к своему выходу, Клавке придется подменить ее на мизансцене Елены и Гермии. Для этой подстраховки и были придуманы одинаковые костюмы и маски.

На репетициях Клавке приходилось внимательно следить за жестами и органикой Веры, чтобы попадать в ее манеру и темп. Ночами она репетировала текст и училась мимикрировать под Веру. Девушки решили, что часть монолога Клавка может произносить из-за кулис, словно идя по лесу, а под конец уже показаться, чтобы, словами Клавки, не «спалиться».

Клавке не только приходилось вживаться в роль Елены, но и вживаться в образ Веры. Хронометраж репетировали отдельно, чтобы сверяться по времени. Часы для Веры были одолжены у Паздеева. После слов Елены: «Ждала ли я такое оскорбленье? Чем заслужила я твое глумленье?..» – Вера должна была мчать в конюшню и проводить там обыск.

У черного входа внизу левого крыла закулисья она спрятала маску за кучей старой мебели, завязала подол туники и накинула ватник, чтобы в случае столкновения с охрой притвориться выполняющей работу по зоне. Незаметно выскочила, пользуясь сумбуром и волнением актеров, и понеслась перебежками к конюшне, чтобы остаться незамеченной охрой и часовыми на вышках.

В конюшне никого не было: только лошадки фырчали, перетаптывались и жевали сено, да изредка блеяла коза Зина, оставшаяся в лагпункте навсегда. В денниках стояло шесть лошадей: за прошлую зиму пали две. В дальнем от входа конце находился чердак со вторым светом, сколоченный из редко посаженного горбыля и досок, чтобы сено проветривалось.