Благовест - Алиса Клима Страница 137

На амбар вела березовая стремянка. Недалеко от стремянки высился большой стог с воткнутыми в солому вилами.

Вера не могла знать, но именно на этом стогу год назад лежала Анисья, поруганная Грязловым.

Она схватила вилы, забралась на чердак и стала прокалывать сено сначала там. Ничего не было. Потом прокалывала стог внизу – тоже безрезультатно. Стучала по дощатой части пола, заваленной грунтом и соломой; обыскала все денники. Потела, дрожала от страха за Клавку и поглядывала на часы.

Признаков тайника вроде нигде не было.

Вера устало обняла голову Шельмы – пегой кобылки Кузьмича, прижалась лицом к ее шее и погладила.

— Не может быть, – прошептала она. – Он должен что-то тут прятать! Но где? А, Шельма? Ты не знаешь?..

Шельма зафырчала и закивала головой.

— Знаешь и молчишь, – грустно вымолвила Вера.

Она посмотрела в сторону стога, куда кивала Шельма, и улыбнулась.

— Я там уже искала. Ничего-то ты не знаешь…

Вера воткнула вилы на место и теперь внимательно оглядывала землю у стога, пересыпая ее в руках. Времени не оставалось, надо было бросать все и мчать в клуб. Предстояло незамеченной вернуться за кулисы, надеть маску и продолжить спектакль.

Во время третьего действия, когда Вера уже мчалась в конюшню, Грязлов, ведомый инстинктом злодея, который возвращается на место преступления, вдруг поднялся и направился к выходу. Что-то внутри его щелкнуло и толкнуло пойти.

Путь преградили Фролов и Касымов.

— Дай пройду, – сказал Грязлов, озираясь на Ларионова, сидевшего в первых рядах.

— Никак не могу никого выпустить, товарищ лейтенант, – сказал ровно Фролов.

— Это как? – оскалился Грязлов.

— Товарищ комиссар приказал никого из зала не выпускать до окончания представления.

— Даже меня?

— Даже его самого, товарищ лейтенант, – спокойно повторил приказ Ларионова Фролов.

Желваки Грязлова заходили.

— Я с вами еще разберусь, – прошипел он и вернулся на место.

Сердце Клавки заколотилось. Дело подходило к середине второго явления третьего действия, а Веры все не было. Наконец она услышала реперную точку для выхода Елены, которую играла Вера. Осталась за кулисами, как условились, и оттуда заголосила дрожащим голосом:

О, что за ад! Терзая и дразня,

Вы оба ополчились на меня.

Будь вы воспитанны, будь вы учтивы,

Меня бы так унизить не могли вы.

Ужели трудно… ужели трудно…

— «Просто ненавидеть, как вы меня, а нужно и обидеть?», – достаточно громко прошептала Губина. – Где она, черт возьми?!

— Ужели трудно просто ненавидеть, как вы меня, а нужно и обидеть? Где она, черт возьми?! – вторила Клавка суфлеру.

Заключенные загоготали. Клавка обливалась под маской холодным потом. Но мысль о том, что она может сорвать такую опасную и важную операцию, мобилизовала ее.

— Вере надо отдохнуть, – прошептал Ларионов Прусту. – Она сильно волнуется…

— Непохоже на нее, – улыбнулся Пруст.

— Она измоталась за эти месяцы и немного выпила перед спектаклем, – тихо ответил Ларионов, и Пруст смерил его теплым взглядом.

Волнение передалось актерам, занятым в сцене. Теперь задрожал голос Гермии-Польки. Мужчины переглядывались, не понимая, почему Елена вещала из-за кулис.

Гермия

Мрак ночи, убивая силу глаз,

Чувствительность ушей острит у нас;

Хоть он и ослабляет наше зренье,

Он слуху шлет двойное возмещенье.