Михаил Врубель. Победитель демона - Дмитрий Овсянников Страница 137

— Как знаешь, Михаил Александрович. (Палий-Пащенко обращался к Врубелю по-дружески, на «ты», однако по имени и отчеству.) А я же, между прочим, твой собрат по… – Он замолк, подбирая верное слово.

— По борьбе с академическими комиссиями! – подсказал Коровин.

— Можно сказать и так, – кивнул скульптор.

— Тоже изваял нечто чудовищное? – поднял бровь Врубель.

— Не то чтобы чудовищное, – усмехнулся скульптор. – Вполне классическое. Статуи муз, сам понимаешь, трудно изобразить страшными, если ты уж не совсем дилетант от скульптуры.

— Так в чем же дело?

— Во вкусе, Михаил Александрович. Да не на скульптуры, пожалуй, скорее на женщин. Я изобразил муз обнаженными, и то бы не беда, музы как музы. Вполне в античном духе. Но члены комиссии признали их избыточно, кхм, пышнотелыми, ты представляешь?

— Они что же, картин Рубенса не видели? – поддел Коровин.

— Комиссия потребовала ваять новые статуи?

— Да если бы! Мне по их приказанию пришлось одевать те, которые уже были готовы! Попросту брать алебастр и лепить поверх девичьих прелестей хитоны, понимаешь, Михаил Александрович?

— Как тут не понять, – покачал головой Врубель.

— Вот и я о том же. Самодурство, Михаил Александрович, самодурство. Оно от пресыщения. Они так нагляделись за свою долгую академическую практику, что ничему не удивляются. И так же ничему особенно не рады. А между тем усердие проявлять нужно – как-никак маститые художники. Вот и изощряются, насколько фантазии хватит. Я недавно вернулся из Парижа – их мэтры страдают тем же самым. А простые мадам и месье – милейшая публика.

— Но позволь, – заметил Врубель. – Я только вчера выходил из павильона. Если глаза не обманывают меня – статуи муз обнажены?

— А, это я раздевал их после, – широко улыбнулся Палий-Пащенко. – По указанию той же самой комиссии. Они посмотрели на муз в хитонах и решили, что голые музы краше.

— Между прочим, друзья, – осторожно произнес Прахов, – господин академик Бенуа со товарищи пируют за соседним столиком.

— В таком случае у меня тост, господа! – Врубель так и вскочил с места. Бутылка шампанского в его руках не хлопнула – скорее громыхнула так, что сидящие вокруг обернулись. Когда четыре бокала были наполнены, Врубель звонко провозгласил: – Поднимем кубки, господа! За закрытие декадентских панно и за открытие красот пышных француженок! Виват!

* * *

Поражение казалось неоспоримым, однако Савва Великолепный не спешил сдаваться.

Нельзя сказать, что завершение спора с Академией оставило его равнодушным – вовсе нет. До самого вечера Савва Великолепный метался, не находя себе места. Он не переставал удивляться стоическому спокойствию Врубеля – плоды его трудов отданы на поругание, посрамлены на самом высшем уровне из возможных, а он сидит себе в компании других художников, мирно беседует, попивает шампанское и даже шутит! Как будто отдыхает где-нибудь в любимой Италии! Он что, настолько привык к ругани в свой адрес, что стал невосприимчив? Или его самолюбие настолько высоко, что остается неуязвимым даже сейчас? Нет, все же этот Врубель – невероятный человек! Вот у кого следовало бы поучиться самообладанию…

Мысли Мамонтова, одна яростнее другой бурлили до самого вечера. Однако Савва Иванович, хотя и удивлялся самообладанию Врубеля, не был обделен своим собственным. Одновременно упрямый и благоразумный, привыкший думать взвешенно, он быстро сообразил, что исчерпал еще не все возможности в борьбе за представление публике панно Врубеля.