Дедушка влюбился - Юрий Поляков Страница 214

На легенде андеграунда не было ничего, кроме сатиновых трусов, футболки и одноразовой маски, которая использовалась, судя по всему, с самого начала эпидемии.

— Ну, пойдемте… – вздохнул я, спустился с крыльца и завел страдальца в гараж, где среди хлама и скарба было выгорожено свободное местечко для мужского общения: столик и два раскладных стула, а несчастному узнику припасены выпивка, сигареты и ржаные хлебцы – он их обожал с детства. Яша, несмотря на свой неоценимый вклад в мировую культуру, в быту был неприхотлив и неизбывно голоден.

— Скорее, скорее… Может, мне ее убить, а?

— Может, и убить, – кивнул я, наливая ему в стопку коричневую жидкость, названную коньяком исключительно из-за этикетки, приклеенной к бутылке.

Он, сдвинув марлевую повязку, залпом выпил, счастливо сморщился, зажевал хлебцем, закурил и снова, в сотый раз повторил мне свою печальную историю, хотя я знал ее наизусть.

…Однажды, после визита съемочной группы французской телестудии «Антен-2», ошеломленной убогими условиями жизни близкого друга Бродского, Ильза пришла в ярость и, прихватив рекомендательное письмо от фонда Солженицына, отправилась на Гоголевский бульвар к директору Литфонда Степану Верзину, чтобы выбить наконец для мужа казенную дачу. Прочитав заявление и брезгливо отбросив ходатайство неутолимой вдовы автора «Архипелага ГУЛАГ», поэт-почвенник туманно посмотрел в окно, зевнул, прошелся по кабинету и развел руками, мол, это никак невозможно.

— Только не говорите мне, что свободных дач у вас нет! – Ильза взяла со стола тяжелое пресс-папье в форме Пегаса с двумя крылатыми жеребятами.

— Есть, как не быть. Писатели, увы, смертны. Например, недавно освободился милый домик в Лысогорье. Ушел ветеран… Писатель с большой буквы…

— Так в чем же дело, Степан Степанович?

— А вы знаете, какая у нас очередь? – Верзин показал ей бесконечный список, слегка уступающий по численности личному составу развернутой стрелковой дивизии.

— И сколько же нам придется ждать?

— Лет десять, никак не меньше, – развел руками опытный хозяйственник, обрекший к тому времени на тюремный срок трех своих бухгалтеров.

— Вы хоть знаете, кто мой муж?

— Знаю, поэтому предлагаю вам взаимовыгодный выход.

— Какой же?

— Если ваш супруг невзначай вспомнит, как Бродский похвалил мои стихи, тогда, возможно…

— Ваши? – Ильза внимательно посмотрела в глаза директора, ясные, как стразы.

— Мои… А что вы так удивились?

— Хм… Это дорогого стоит!

— Я понимаю и могу соответствовать.

— Тогда готовьте дачу! Мы скоро заезжаем.

Через неделю в «Российской газете» с захлебывающимся предисловием критика-миротворца Колбасинского вышел очередной Яшин мемуар, где будущий нобелиат, убывая в Штаты, сознается другу, что все свои литературные надежды, покидая неблагодарную родину, он возлагает на самого Ямбова и еще на дико талантливого поэта из далекого Ханты-Мансийска Степана Верзина.

Вскоре у нас появились новые соседи. Первое, что сделала Ильза, – завела на окнах решетки и заказала железную входную дверь. Теперь, уезжая по делам, она запирала мужа, оставив его в трусах и майке, а всю верхнюю одежду с документами запирала в несгораемый шкаф с секретным шифром, чтобы глупые соблазны не отвлекали мужа от мемуаров, которых ждал весь цивилизованный мир. В результате книги о похождениях Ямбова и Бродского в джунглях чудовищной советской действительности выходили регулярно и завидными тиражами, напоминая бесконечную детективную серию, где сыщик смертельно устал от преступников, преступники от сыщика, а читатель от автора. Но привычка – как верная жена, стоящая на несменяемом посту у плиты, и с этим уже ничего не поделать.