Благовест - Алиса Клима Страница 93

— У нас нет заключенных с фамилией Корабельникова, – сказал Ларионов. – Я помню каждую. Но и на старуху бывает проруха…

— Нет, нет, – поспешно сказал мужчина, поперхнувшись от волнения и сухости горла.

Ларионов налил воды из графина и протянул стакан. Корабельников торопливо и жадно отпил и вытер губы рукавом, как принято у бедняков за неимением салфеток и платков.

— Нет, гражданин комиссар, она оставила девичью фамилию. Ее зовут Лариса Ломакина.

Ларионов опешил и бросил взгляд на Паздеева. Лицо Паздеева исказилось какой-то странной гримасой от невозможности подобного стечения обстоятельств.

— Но муж Ломакиной был приговорен к ВМН, – сказал Ларионов и налил себе воды в другой стакан.

— Все верно. Но почему-то в день расстрела уже на полигоне в Бутове меня вдруг посадили в «хлебный» фургон и отвезли обратно в Бутырку. Я до сих пор не знаю подробностей и причин, но, судя по всему, меня перепутали с однофамильцем, приговоренным к расстрелу… Я подал прошение… Но ответа не последовало. Меня этапировали до Ухтпечлага. А месяц назад, так же без особых объяснений, досрочно освободили…

— Как жаль… – Ларионов бросил на стол сломанный карандаш.

Корабельников с недоумением посмотрел на него. Он переводил взгляд с Паздеева на Ларионова, пытаясь угадать ответы.

— Побудете здесь несколько дней, – вдруг сказал Ларионов. – Вас накормят и дадут койку.

— Я не понимаю, – заволновался Корабельников. – А как же Лариса? Лариса разве не в этом лагпункте?

Паздеев стоял с опущенной головой, его душили слезы. Ларионов поднялся и подошел к Корабельникову.

— Иван Николаевич, – сказал он хрипло, – Лариса умерла.

Корабельников вскочил и особенно сильно мял кепку, словно пытаясь ухватиться в этом мире за что-то, что позволило бы ему выжить.

— Умерла? – Он начал сильно дрожать. – Я не понимаю… Я не могу понять… Лариса не могла умереть!

Ларионов подошел к окну и стоял спиной к мужчинам, стараясь унять скорбь и подавить слезы. Перед глазами пронесся тот день. Лариса в жилетке, шедшая к нему вперевалку… маленький сын Корабельникова с рукодельным ежиком в телеге… Полька с Паздеевым, которые его растили и хотели усыновить…

Он потер переносицу и вдруг решительно прошел к несгораемому шкафу. Достал оттуда три стакана и бутылку коньяка и налил всем троим.

— Пейте, – сказал он.

Паздеев и Корабельников выпили немного. Ларионов осушил стакан разом.

— До дна пейте, это приказ, – сказал он мужчинам.

Корабельников с трудом допил коньяк и сильно закашлял от удушья. Потом вдруг причудливо затрясся и стал издавать необычные звуки, похожие на крики птицы. Он плакал, закрывая лицо кепкой.

Ларионов налил себе еще и снова выпил махом.

— Иван Николаевич, – вдруг сказал он твердо, взяв Корабельникова за плечи. – Не плачь! Наплачешься еще. Тебе надо взять себя в руки и вырастить сына.

Корабельников затих и измученно и растерянно посмотрел на Ларионова.

— У тебя сын! Лариса была беременна и скончалась в родах. Но сын твой выжил. Сын твой тут!

— Сын? – трясясь, прошептал Корабельников. – У меня – сын…

Ларионов не мог скрывать больше слез и промокнул уголки глаз.

— Григорий, – улыбнулся он дрожащими губами.

Паздеев делал все возможное, чтобы тоже не заплакать, но заплакал. Все смешалось в его душе. Это было невыносимое чувство, когда радость и горе случаются одновременно, и тело и мозг человека не понимают, куда мчать, и мчат во все концы.