Скажи им, что солгала - Лора Леффлер Страница 120

Я стояла на ковре, прижав ладони к щекам, и наш маленький дом кружился вокруг меня. Выхватив из сумки мобильный, я открыла его – батарейка села. Естественно! Я подсоединила зарядку и стояла над ним, ожидая, что будет дальше. Как только телефон включился, пискнул сигнал сообщения на автоответчике. Я вдавила кулак в щеку и закусила ее изнутри. Я уже знала. Поняла по тишине в доме. Это случилось снова.

Генри был в госпитале.

Три голосовых сообщения. Я вдавила кулак сильнее, так что почувствовала во рту привкус крови. И нажала «прослушать».

Перезванивать родителям не имело смысла. Пока мой мобильный заряжался, я собирала для Генри вещи, о которых родители предсказуемо не подумали: его «Геймбой», плеер, несколько дисков. Я набила в сумку апельсинов и яблок, добавила пару перезрелых бананов. Мама всегда жаловалась на больничную еду, но отказывалась и на шаг отойти от постели Генри, чтобы поесть по-человечески.

Я загрузила все в «Акуру». До чего странно было снова ехать на этой машине – после пяти месяцев жизни в Нью-Йорке, – вдыхая запах вишневого ароматизатора. Я знала, как добраться до госпиталя; знала все входы и выходы, все двери без табличек, лифты, ряды шкафчиков, все крылья, коридоры и холлы. Я прямиком прошла в закрытое отделение на третьем этаже; медсестра по сигналу впустила меня и с улыбкой назвала номер палаты.

— Анна! – Мать спешила ко мне по коридору. – Я весь вечер тебе звонила.

Она ужасно выглядела: под глазами темные круги, серая кожа в морщинах.

— Знаю. Прости. Телефон сел. – Я подняла вверх сумки. – Я тут кое-что принесла…

Она провела меня к дверям палаты Генри. С каждым шагом я ступала все медленнее, мышцы отказывались повиноваться, кости стократно тяжелели. Мне не хотелось идти. Не хотелось сталкиваться с тем, что ждало по ту сторону двери. Моя самая большая вина.

Я стояла перед дверью, не в силах ее открыть. Старалась взять себя в руки.

— Он в сознании?

Мать коснулась пальцами виска и кивнула.

— Да. Ему делают круглосуточное мониторирование ЭЭГ.

Я выдохнула, и она толкнула дверь. Генри полусидел в постели, уставившись в экран телевизора на стене. Его голову опутывали проводки, связанные между собой эластичной белой сеткой. На него была направлена камера, и неврологи следили из ординаторской, нет ли признаков начинающихся судорог.

Генри поднял глаза: его зрачки были огромными и черными, как кратеры. При виде меня он улыбнулся. Много лет я не видела его в таком состоянии. У него случались судороги, когда я была в Болвине, и я знала, что несколько раз он оказывался в больнице, но в ответ только смешивала краски и спешила погрузиться в транс, чтобы не думать о его болезни и о мире, который я оставила за спиной. Теперь я вернулась – к проводам, мониторам, трубкам, по которым поступал кислород, к докторам в белых халатах, – чтобы снова погрузиться в детство, чувство вины, гнев и стыд.

— Я привезла тебе «Геймбой», – сказала я, вытаскивая маленький компьютер из сумки. Я не знала, известно ли ему, что с ним произошло. Мы никогда это не обсуждали. Как и никто в семье. Он продолжил смотреть «Губка Боб Квадратные Штаны».

Мать подошла и тронула его за руку.

— Что случилось? – спросила я.

— У него был новый приступ, вероятно, из-за долгой поездки на машине. Излишняя стимуляция. – На ее лице промелькнули злость и враждебность, и я поняла, что она по-прежнему ненавидит меня и по-прежнему винит. Я знала, что она вспоминает все, что вспоминаю я – что вспоминаем мы все, но никогда не обсуждаем вслух. Она постаралась побороть себя, опять став преувеличенно спокойной.