Дефект всемогущества - Фёдор Шилов Страница 135

Рука отпустила дверную ручку. Многовато их стало в моей жизни, таких ручек, за которые не хочется тянуть… И зрелищ, которые не хочется видеть…

Пора!

Просто так уехать я всё равно не смогу. Стоять на лестничной площадке тоже глупо. Нужно войти и всё выяснить.

Я не крался по коридору, шёл почти без опаски, – чего теперь бояться, если всё решено за меня?

Удар по голове был точным и мгновенно лишил меня сознания.

Открывать глаза не хотелось. В бессознательном бреду мне виделись светлые добрые картины, летние цветущие сады, неиссякаемые фонтанные струи, негаснущее солнце. Слишком яркое, но это не страшно! Слишком уж яркое солнце! И запах! Почему от фонтанов так отвратительно пахнет мочой?

Я опустил руку в холодную воду, а она вдруг прожгла меня, словно тысячи микролаборантов разом решили набрать крови из моих пальцев.

Какое же, чёрт побери, яркое солнце!

Веки приоткрылись, но сон не кончился. Только фонтаны превратились в белёсый туман, но запах мочи не улетучился, и бесконечное соцветие солнечных лучей продолжало уничтожать глаза.

Расплывчатые пятна стали обретать черты: низкий журнальный столик с разбросанным по столешнице хламом, плазменная панель на кронштейне, торшер на высокой ножке – в углу.

Я лежал на кровати. Руки стягивала верёвка, крепко привязанная к спинке. Микролаборанты не пропали, всё так и мяли мои обескровленные пальцы. Ломило поясницу. Фиксированные ноги ныли, узкий ремень оставил на лодыжках болезненные ссадины.

От окна – теперь уже наяву – шпарил солнечный свет.

Я пошевелил связанными руками, почувствовав чью-то ладонь.

Рядом на кровати был ещё один человек.

Эл.

Я мог видеть детали: на столике вовсе не хлам, а мой бумажник и ключи от машины. Организатор этой суперпати основательно пошарил по моим карманам. Я устремил взгляд на ноги. Брюки, к счастью, остались на мне.

Эл тоже был одет. Запах мочи исходил от его штанов. Я прислушался к ощущениям внутри себя. Мочевой пузырь выл на разные лады, но я твёрдо решил не доставлять садисту такого удовольствия – не увидит он меня в мокром!

Эл пошевелился и открыл глаза.

— Что… происходит? Где… мы? – еле выдавил он из пересохшего горла.

— Будем разбираться, – у меня голос звучал чётче, но зато каждое слово отдавалось резкой болью в голове.

Мы не успели перекинуться больше ни словом, как вдруг заиграла песня новомодной группы.

— «Если у тебя есть друг, убей его первым, или он однажды убьёт тебя!» – надрывались колонки. Против солнца выделился танцующий силуэт, выписывающий пируэты, па и фуэте не в ритм и не в такт. Плохо различимые очертания вдруг разразились фальшивым бэк-вокалом:

— Если-и-и у тебя-а-а-а есть дру-у-у-у-уг, убей его-о-о-о-о-о первым, или он одна-а-а-а-жды убьёт тебя-а-а-а-а!

Музыка стихла.

— Никогда не любил эту песню, но сегодня она очень в тему! – сказал «танцор». Вовсе не солнце мешало мне разглядеть его лицо, а тяжёлая непроницаемая чёрная маска. Не как в «Крике» или в «Пиле», без украшений и причуд. Просто чёрный контур, но даже издали видно, что материал очень плотный. Наверное, в таком заменителе физиономии не то что петь, дышать невозможно.

— Папа… Сука! – без эмоций произнёс я. Просто очень хотелось это сказать.

— Что ж, друзья мои, любители несуразных пари! Вот вас и осталось только двое! – словно ведя ток-шоу, разливался соловьём наш мучитель. – Я отобрал у вас всё, что можно поставить на кон! Герман Кондратьевич, делайте вашу ставку – кому из вас двоих я ввёл яд?