Альта. Одна в сердце рейха против машины смерти - Олег Рой,Сергей Давиденко Страница 40

Наконец Штрюбинг сам устал и прислонился к стене, вытирая пот, градом катившийся со лба.

— Упрямая чертовка, — пропыхтел он, старясь унять дыхание.

Штебе лежала на полу, тщетно пытаясь прикрыть оголившееся плечо — во время экзекуции гестаповец порвал ей платье. Пол был заляпан кровью, алые капли блестели даже на хорошо начищенных сапогах Штрюбинга.

Приподнявшись, Ильзе смогла сесть на корточки. Затем, превозмогая боль и головокружение, она выпрямилась. В темных глазах Хабеккера скользнула тень уважения, но ее быстро сменил гнев.

— По вашим глазам видно, — разлепив окровавленные губы, заговорила Ильзе, — что сейчас вы испытываете удовольствие… Мне кажется, что даже… если бы я призналась вам в чем-то, вы придумали бы другой повод… Чтобы продолжать избиения…

Она слабо улыбнулась.

— Может быть, вас в детстве не любила мать? А? Или обижали сверстники? Это видно по вашим глазам…

Штрюбинг дернулся, словно получил пощечину. Ильзе собиралась сказать что-то еще, но следователь опередил ее. Проворно подскочив к заключенной, он точным ударом отправил Штебе в нокаут.

— Мразь! — процедил он, тряся рукой в воздухе. Уродливый шрам, пересекавший его лицо, побагровел и стал похож на толстого червя, приклеенного к коже. — У меня все костяшки горят, как будто перчатки углями набиты!

Хабеккер с холодным любопытством разглядывал напарника.

— Устал? — ехидно заметил он.

— Может, сменишь меня? — пробурчал Штрюбинг. — Я действительно вымотался. К тому же здесь слишком душно…

— Я бы мог тебя сменить, но не стану.

— Почему?!

— У девчонки не выдержит сердце, — пояснил Хабеккер. — Она и так еле живая, взгляни на нее. Ей придется пару дней отлеживаться, чтобы быть готовой к следующему допросу.

Штрюбинг выругался и принялся снимать с себя перчатки. Они тускло поблескивали подсыхающей кровью.

— А знаешь что, Иоганес, — вдруг произнес Хабеккер. — У тебя минуту было такое лицо, будто эта непокорная дрянь сказала правду.

Штрюбинг нахмурился, отведя взгляд в сторону:

— О чем ты, черт побери?

— Насчет обид в детстве.

Он потер распухшие костяшки пальцев и после непродолжительной паузы сказал:

— Вообще-то, да. Нас было четверо в семье, три брата и сестра. Мы жили на ферме, и мать с отцом нами не занимались. Каждый сам по себе. Я был самым младшим, хилым и слабым, как цыпленок. Братья постоянно дразнили меня, и меня бесило это. Родители не вмешивались в наши дела, так что я решал свои проблемы сам. Я начал бегать, тренироваться, отжиматься… И когда мой средний брат в очередной раз меня поколотил, я взял палку и ночью ударил его по лицу. Я сломал ему нос, и он на всю жизнь остался искривленным. Но больше меня никто не трогал.

Хабеккер пожал плечами. Похоже, рассказ коллеги не тронул его:

— Ты просто отомстил ему. Ты не одолел его в честном бою, Иоганес.

— Правильно. Потому что для честного боя я еще не был готов. Но зато больше никто не прикоснулся ко мне, понимаешь? А это для меня было главным. И я предупредил всех, что в следующий раз вместо палки я возьму нож. Или топор, — уже тише добавил Штрюбинг.

Некоторое время они молчали, думая каждый о своем, потом Штрюбинг снова заговорил:

— Я тебе кое в чем признаюсь, Вальтер… Знаешь, в последнее время у меня с женой получается намного лучше, когда в этот день я веду допрос наподобие сегодняшнего. А если я никого не допрашиваю, то предпочитаю сразу лечь спать, чтобы не позориться. Понимаешь меня?