Альта. Одна в сердце рейха против машины смерти - Олег Рой,Сергей Давиденко Страница 91

Следователь засмеялся, словно услышал забавную шутку.

— Вы зря на него обижаетесь, — произнес он. — Да, с точки зрения закона он преступник, но вовремя раскаялся и сейчас активно сотрудничает со следствием. Возможно, это зачтется дипломату при вынесении приговора.

— Возможно, — согласилась Ильзе. — Но вряд ли вам это сильно помогло. Иначе вы меня не таскали бы на допросы.

Хабеккер не нашелся с ответом. Подвинув к себе листок, он принялся крутить в руках карандаш.

— Послушайте, Ильзе. На самом деле мы с вами уже на финишной прямой. От вас уже мало что зависит, но я хочу помочь вам. В какой-то степени я был поражен вашим упорством и выдержкой. Из вас получился бы прекрасный сотрудник гестапо! Вам просто промыли мозги коммунисты, а вы поддались на все эти лживые истории…

— Что вы от меня хотите? — перебила его Ильзе.

— Я даю вам последнюю возможность рассказать всю правду. И я приложу все силы, чтобы это сыграло в вашу пользу, когда начнется суд. А он будет совсем скоро, поверьте. Считаю своим долгом напомнить, что дело «Красной капеллы», представителем которой вы являетесь, находится на контроле у самого фюрера. Он внимательно следит за ходом расследования и, конечно же, будет интересоваться результатами судебного процесса.

— Я смотрю, в этот раз вместо ручки вы приготовили для меня карандаш, — заметила Ильзе, многозначительно глянув на перевязанную кисть гестаповца. — Вы меня боитесь?

— Обычные меры предосторожности, Ильзе. Хотя при желании и карандашом можно, например, выколоть глаз… Так вы будете писать показания? Если вы согласны, я велю снять с вас наручники.

— Единственное, что я могу написать, это то, что я ни в чем не виновна, — отчеканила Ильзе. — Но не стану этого делать по одной причине — написанное карандашом легко стереть, так ведь? И у меня нет никакой уверенности, что вы сможете переписать мои показания. Поэтому давайте лучше оставим все как есть.

— Сумасшедшая, — пробормотал Хабеккер. — Тебе не жаль собственную мать?

— Прекратите напоминать мне о моих близких! — воскликнула Ильзе. — Уж они-то тем более не имеют никакого отношения к тому, что тут происходит. И помните…

Она вперила в гестаповца пронзительный взгляд своих искрящихся серых глаз.

— Помните, что в следующий раз ручка может оказаться не в вашей руке, а в шее. И совсем не обязательно, что воткну ее именно я. Вы сами ходите по краю лезвия, только пока до конца не осознаете это.

— Заткнись, — с ненавистью прошипел Хабеккер. Скомкав чистый лист, он кинул его на пол. — Ты своими руками разрушила собственную жизнь, глупая. Ильзе Штебе, ты предстанешь перед судом по обвинению в шпионаже на советскую разведку. За твою никчемную жизнь я не дал бы и рейхсмарки…

— Значит, такова моя судьба, — спокойно сказала Ильзе. — Надеюсь, вы закончили?

— Да, — проскрипел Хабеккер, едва владея собой. Ему стоило огромного труда не вцепиться в горло Штебе. Непоколебимость и стойкость сидящей перед ним женщины приводили гестаповца в неистовство, но одновременно вызывали и растерянность, которая граничила с тревогой и даже со страхом. Что не так с этой сумасшедшей? Во имя чего такие страдания?! Ради победы Красной армии?! Да эта упрямица даже никогда не была в России! — У вас был шанс исправить ошибку, Ильзе. Но вы не воспользовались им и этим совершили глупость. Самую большую и роковую в вашей жизни, — сказал он напоследок, когда за арестованной пришел вахтман.