Одержимые - Витольд Гомбрович Страница 139

Но самое невероятное – жесты, которыми сопровождалась эта застольная беседа. Они были какими-то… несогласованными и неправдоподобными. Время от времени Сколинский и Холявицкий делали странные движения: например, один загибал книзу палец, а другой тянулся к блюду слишком широким, слишком округлым движением. Даже Гжегож наливал воду в бокалы неким особым образом.

— Что все это значит? – прошептал Хинч.

Майя на мгновение выглянула, чтобы Сколинский ее заметил, и приложила палец к губам. Тот все понял и вскоре присоединился к ним.

— Пойдемте с нами в Полыку, профессор, – прошептала Майя. – Нам нужно с вами поговорить. Я не хочу, чтобы Генрик знал.

— Хорошо. Я тоже хочу с вами поговорить.

По дороге в Полыку, услышав фамилию Хинча, Сколинский спросил:

— Вы тот самый знаменитый ясновидящий? Кто же вас сюда вызвал?

— Погодите, погодите, профессор! Сначала скажите мне, в замке происходят какие-то анормальные явления?

— Откуда вы знаете?

— У меня есть основания предполагать.

— Господи, наконец-то мне есть с кем это обсудить! – воскликнул обрадованный профессор. – Вы как раз вовремя! Дольше я бы не выдержал!

И он рассказал им все, что ему довелось пережить в этом ужасном месте. Кухня. Полотенце. Князь. Холявицкий. Зюлковская. Знак. Все это проносилось перед Хинчем и Майей, как в сказках «Тысячи и одной ночи».

— Значит, я не ошибся, – шептал Хинч, глубоко потрясенный. – Здесь действуют какие-то чуждые силы.

— Какие?

— Профессор, – сказал Хинч, – будьте осторожны. Мы видели, как вы вели себя за ужином. Что это за странные жесты?

Ученый смутился.

— Я все пытаюсь обнаружить этот знак. Использую любую возможность выведать его у князя. Уже привык добавлять к каждому своему движению что-нибудь необычное.

— Это очень опасно.

Профессор и сам понимал, что постепенно поддается действию каких-то разрушительных сил. По его мнению, ситуация была крайне серьезной.

Они подошли к усадьбе, и Майя через боковой вход провела их наверх, в свою комнату.

— Я надеялся, что раскрою знак и смогу вывести князя из состояния, которое убивает его морально и физически. Но, увы, пока не продвинулся в своих изысканиях ни на йоту. Я ужасно устал от всего этого, едва держусь… Силы тают с каждым днем. Да и Холявицкий, боюсь, очень плох. Он проявляет отчетливые признаки безумия.

— Неужели все настолько ужасно?

— Да кто ж его знает?! Я уже ни в чем не уверен! Может, это не наши силы тают, а возрастает напор тех самых таинственных сил… Не стоит удивляться, что человек в конце концов перестает что-либо понимать и начинает сомневаться в своих умственных способностях. Это явления, превосходящие возможности моего разума. Я бесконечно рад, что вы пришли мне на помощь. Вам эта сфера знакома лучше моего. Можно ли все это объяснить естественным образом?

Хинч в свою очередь рассказал Сколинскому историю Лещука.

— Это может означать, что сила зла заразна, что она может поразить человека, – прошептал профессор.

— Я могу ошибаться, – сказал Хинч, – но, по-моему, нравственный и духовный смысл этих удивительных событий очевиден. Полагаю, что фактом наименее загадочным является как раз движение полотенца. Любой человек, когда-либо принимавший участие в спиритических сеансах, знает, что есть какие-то неведомые силы, которые способны поднимать предметы, опрокидывать мебель и даже наносить удары собравшимся за столом. Эти явления необязательно имеют сверхъестественный характер. Вероятно, здесь действуют еще не изученные силы, которые присущи нашему психофизическому устройству. Представим, что несчастный Франек в порыве феноменального напряжения своих жизненных сил передал этому полотенцу частицу своей энергии. Вы разве не заметили, что этот его трепет – сродни движениям медиума? Таким образом, одну часть загадки можно если не объяснить, то хотя бы соотнести с уже известными фактами, с теми экспериментами, которые проводились во время спиритических сеансов. Думаю, – продолжал Хинч, – что мы столкнулись с казусом, уникальным по интенсивности. Франек, должно быть, достиг некоего максимума напряжения, о котором нормальный человек просто не имеет представления, и пробудил силы, действующие теперь в радиусе, определить который мы не в состоянии. Часть этих флюидов, должно быть, проникла в карандаш и передалась Лещуку. Здесь имеется одна чрезвычайно любопытная деталь: все эти явления каким-то образом связаны со ртом. У Лещука несколько раз делались сизыми губы. Мы знаем, что он имел привычку грызть карандаш. Но, как выяснилось, карандаш этот уже раньше грыз кто-то еще. Уверен, что это был Франек, то есть на этом карандаше следы зубов Лещука наложились на следы зубов Франека.