Призраки воды - С. К. Тремейн Страница 147

И я верю. Невидяще смотрю перед собой. Я знаю эту тайну, способную довести до самоубийства. Мне открылась последняя деталь мозаики — дельфин, дельфины-близнецы.

Дельфины с герба Коппингеров.

Дельфины с печатки Эда Хартли, владельца кафе “Моёвка”.

Я видела эту печатку, запомнила ее. Обычно люди не придают значения таким мелочам, но не я.

Набираю номер Дайны.

— Опять ты?

— Дайна, помнишь, ты говорила с Эдом Хартли?

— Не поняла…

— Эд. Эд Хартли. Из “Моёвки”. Помнишь?

— Ну… да…

Я тороплюсь:

— Ты сказала, что он переехал сюда, чтобы быть ближе к детям. К каким детям? Ты видела хотя бы намек на каких-то “детей”?

Дайна растерянно молчит.

— Если подумать, то нет. Странно, да? С чего бы ему…

— Неважно. По-моему, я знаю, что это за дети. Дитя. Спасибо. Потом перезвоню.

Я нажимаю “отбой”. Рассматриваю в телефоне свадебную фотографию Дайаны Коппингер. На снимке не видно матери, а вот отца вижу. Тот самый богатый Коппингер из Лондона? Может быть. Но фотографий матери нет, она нигде не упоминается. Развелись?

Может быть. Я вбиваю имена в поисковик. Коппингер, Хартли. Ссылка всего одна — зато какая.

Эдмунд Коппингер-Хартли.

В ней упоминается мальчик из футбольной команды пижонской школы “Стоу-скул”. Вот он. Школьник-футболист.

Маленький Эдмунд Коппингер-Хартли.

Спустя какое-то время — может, несколько месяцев, а может, и лет — Эдмунд стал просто Эдом, а потом отказался от сомнительного “Коппингер” и остался просто Хартли — обычный жизнерадостный парень, но на самом деле все тот же жестокий Коппингер. И жил он в Лондоне и точно был среди тех лондонцев, что приезжали в приют, принадлежавший, кстати, его семье, — в приют, на табличке которого были все те же дельфины с родового герба. Эти дельфины, на которых никто не обращал внимания, его и выдали.

Эд Хартли — Эдмунд Коппингер-Хартли, — наверное, заметил зеркало во время одного из своих визитов в приют, увидел вещицу у красивой Натали Скьюз, которой было тогда лет четырнадцать-пятнадцать. Возможно, спросил, откуда у нее зеркальце, сложил два и два и осознал, что перед ним его дочь.

Теперь я понимаю, что у него и правда есть сходство с Натали, харизматичный красавец, у которого родилась такая же красавица-дочь. Потому и Грейс на него похожа. И все же Натали наверняка не знала, что Эдмунд Коппингер-Хартли — к тому времени уже Эд Хартли — ее отец, ведь она продолжала искать отца, и какая ирония — больше, чем ирония, — в том, что Натали жила в приюте, куда наведывался ее биологический отец, который, зная обо всем, насиловал ее.

Какой мрачный сценарий. Но за годы работы я такого нагляделась…

Генетическое влечение.

Стоя в мокром саду, я слышу, как мой голос произносит эти слова, словно повторяю их за лектором из Бедлама.

Если разлученные при рождении братья и сестры встречаются уже взрослыми, они, не знающие о своей генетической связи, могут почувствовать сильное влечение друг к другу. Некоторые ученые считают, что это влечение развивается благодаря генетической схожести. С точки зрения этой теории — спорной и вызывающей множество вопросов — причина, по которой секс для родственников табуирован, называется “эффект Вестермарка”[99].

Дело здесь в эмоциональных связах внутри семейной ячейки, биологически и психологически такие связи подавляют сексуальное влечение между братьями и сестрами или между поколениями в пределах одной семьи. Семейная близость порождает сексуальное равнодушие, даже отторжение. Но если сепарация произошла в очень раннем возрасте, если члены семьи были разделены, то эффекта Вестермарка не возникает, и если такие люди встретятся, то может возникнуть влечение, даже любовь, которая грозит инцестом.