Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Животов Страница 178

— Господа выдумали такую банку. Ведь курица носит яйца – вот и банка высиживает деньги! Дай Бог здоровья этим господам! По крайности побираться теперь не надо.

* * *

Старик Петухов не разлучался уже со своими детьми и внуками. Павлов окружил нежно любимую Ганю и старика-отца такою заботливостью и таким трогательным вниманием, что жизнь их была настоящим земным раем. Степанов сделался членом их семьи, поставил завод в блестящее положение и дал возможность Павлову заниматься другими делами. С благословения епархиального начальства и с полного согласия тестя и жены Павлов горячо и всецело отдался просвещению раскольников, у которых он раньше был начетчиком. Красноречиво, убедительно, словами и примером он убеждал «братьев» и «сестер» бросить раздоры, забыть свое слепое заблуждение и просить у святой церкви прощения за свои великие прегрешения. Благодаря трудам Павлова, которому усердно помогали Петухов и Ганя, не одна сотня заблудших овец стада Христова вернулась в лоно святой православной церкви.

А какова была судьба Макарки-душегуба? По далекой Владимирской дороге, то есть на шоссе, идущем от Москвы до Владимира, подняли в бесчувственном состоянии какого-то бродягу. Он свалился в изнеможении, на спине у него была незажившая огнестрельная рана; сам он высох, как скелет. Бродяга не объявил своего имени, но, умирая, сказал:

— Я – Макарка-душегуб.

Когда анатомировали труп, то нашли пулю, засевшую около слепой кишки. Врачи, делавшие вскрытие, были изумлены живучестью организма бродяги. Агония длилась около трех суток. С окоченевшими уже ногами и руками злодей жил еще около восьми часов. Он почти все время был в полном сознании, но, когда бредил, рассказывал чудовищные вещи; то ему казалось, что бьет плетью Ганю, то душит старика Петухова, то режет какого-то камердинера, отрубает голову Маланье, закапывает заживо в землю Лизу, морит голодом какого-то Гуся и Игнашку. Бриллианты, золото, подземелье, три березы на берегу Волги, этап, бродяга Куликов – все это перемешалось в какой-то винегрет и почти дословно записывалось врачами, дежурившими неотлучно при умирающем.