Кровавый навет - Сандра Аса Страница 218

Алонсо поднял подушку, зарылся в нее лицом, жадно вдыхая материнский запах, и долго стоял, согреваемый ароматом, по которому так стосковался. Ему не хотелось поднимать голову и покидать это вместилище чудесных мгновений. Но он знал, что в борьбе с тоской по прошлому непременно проиграет. Он боялся, что не сможет ее преодолеть. Ослабеет. Сдастся. А он не имел на это права. Он вернулся, чтобы привести себя в должный вид, а не для того, чтобы предаваться бесполезным стенаниям и ставить под удар свое самообладание, и без того шаткое.

Набравшись решимости, он оторвался от подушки и посмотрел на четыре стены, которые некогда были средоточием жизни, а теперь казались мертвыми и невзрачными. И тогда случилось то, чего он боялся: горе захлестнуло его, и по щекам покатились слезы глубочайшего отчаяния.

Он не узнавал в этих руинах свой дом. Всего три месяца назад он жил здесь, окруженный семейным уютом, беззаботный, полный надежд. Но внезапно солнце погасло, тени высосали тепло домашнего очага и аромат шоколада, он лишился крова и изнемогал от холода. Отныне он был заперт в кромешной ночи без единого проблеска света, пристанищем ему служила арка моста, а шоколад, который вчера казался чем-то заурядным, после знакомства с благотворительной похлебкой стал сладчайшим нектаром, что напоял собой мгновения, которые, возможно, навсегда остались в прошлом.

Вне себя от горя, он упал на колени, снова уткнулся лицом в подушку и дал волю слезам. Он раскачивался взад и вперед, со всех сторон окруженный рухнувшим миром, за осколки которого он судорожно цеплялся, но они проскальзывали между его пальцами. И тогда он заткнул уши. Мужчина, который решительно завладевал его существом, не желал слушать всхлипывания испуганного подростка, все еще в нем обитавшего; беспомощного ребенка, окруженного призраками и призывавшего мать, чтобы та их прогнала; сына, который по-прежнему нуждался в ней, в ее ободряющих словах, ее силе, ее объятиях, ее мужестве, ее ласках и ее нежности. А еще он не желал слышать гулкое эхо своих рыданий в гнетущей пустоте. Эта мерная, бесстрастная мелодия сверлила мозг, смеялась над его хрупкой отвагой, обостряла все страхи. А еще она напоминала о пророчестве Хуана де ла Калье. Тот советовал Алонсо радоваться сегодняшнему лету: не ровен час, завтра наступит зима. Так оно и случилось. Наступила зима, и она была беспощадной. Январь ранил душу, а с его неба ежедневно лились потоки одиночества.

Ему стоило большого труда оттолкнуть от себя разрушительное ничто, которое сдавливало его снаружи и разрывало изнутри. Он уцепился за робкую искорку стоицизма и благодаря ей сумел встать на ноги, высморкать нос, вытереть глаза, выпрямиться и поднять голову. Искорка едва теплилась, но не гасла. Она мерцала гораздо ярче, чем его надежда, которая тлела в суме с деньгами внутри водонепроницаемого ранца, пристегнутого к груди.

Он собрал всю свою волю в кулак: ему предстояло вновь глотнуть горя, войдя в свою комнату. Он направился к двери с замершим сердцем, боясь обнаружить то же, что и везде. И не ошибся. Его встретили осколки счастливых времен и очередное разоренное помещение. Дрожа от гнева и печали, он уже собрался уходить, как вдруг заметил в одном из углов ворох тряпья. Он осмотрел его при свете светильника и, не обнаружив воскресного костюма, выбрал самую приличную одежду.