Игра и грани - Марина Серова Страница 3

Несмотря на то что в моем животе, помимо решимости наконец-то начать движение, все еще пребывал утренний кофе, я твердо решила, что лучшей целью для прогулки будет новая порция любимого напитка. Я вообще не выношу бесцельное блуждание. Наличие конечного пункта — каким бы приземленным или даже сомнительным он ни казался — создавало необходимый каркас для моих действий, превращало бессмысленное шатание в логичный маршрут из точки А в точку Б. Идеальная метафора для моей жизни, вот только точку Б я потеряла из виду месяца три назад.

Я двинулась по улице, привыкая к слепящему солнцу белого дня снаружи моей бетонной коробки. Воздух был прозрачным и колючим, как осколок стекла. Мне нужна была не просто чашка кофе — мне был нужен кофейный ритуал. Ожидание, терпкий запах, первый обжигающий глоток, который прочищает мозги лучше любой медитации. Это был единственный якорь, за который я могла зацепиться в этом море собственной апатии. Цель — пусть и в виде джезвы горькой жидкости — была необходима. Как карта для следопыта, пусть даже на этой карте отмечена всего одна-единственная кофейня на забытой богом набережной.

От моего дома до набережной — около трех километров, петляя дворами. Я шла не спеша по сухому холодному асфальту, и город проплывал мимо меня, как давно знакомый, но подзабытый кадр. Сначала — вереница пятиэтажных хрущевок, похожих на выцветшие кубики, с их кривыми балконами, увешанными бельем, и покосившимися качелями во дворах. Затем — резкий, почти нахальный переход к элитным новостройкам. Они стояли, сверкая стеклом и витражными панелями, и косились на своих потрепанных временем соседей. Постепенно настырные новостройки отступили, уступив место еще одному тарасовскому архитектурному феномену — кварталам старых, вросших в землю одноэтажек. Эти домишки с резными наличниками и кривыми заборами стояли здесь словно ополчение против наступления стеклобетона. Их владельцы пока что не поддались сладким речам и давлению застройщиков. «Держитесь, герои», — мелькнуло у меня в голове. Да и сама география оказалась на их стороне — это уже была береговая водоохранная зона, где нарастить очередной муравейник из жилых комплексов было не то чтобы невозможно, но чертовски хлопотно.

И вот она — набережная. Моя Волга. Я остановилась на несколько секунд, чтобы перевести дух — не столько от усталости, сколько от внезапно нахлынувшего ощущения простора после тесных улиц. Слева, вдоль прогулочной зоны, ютилась стихийная парковка — несколько машин, брошенных как попало. Две скромные иномарки, прижавшиеся друг к другу, и одинокий коричневый внедорожник, массивный и неуклюжий, будто заблудившийся медведь. Он стоял под углом, занимая сразу два места, его грязные бока матово светились в мартовском послеполуденном солнце. Он показался мне смутно знакомым.

Старая набережная была точно такой же, как и десять лет назад: та же потрескавшаяся, серая от времени брусчатка, те же чугунные фонари с позеленевшими основаниями, те же проржавевшие перила, облупившаяся краска на которых слезла, обнажив благородную патину времени. Никакого гламурного ремонта с резиновым покрытием и стилизованными лавочками тут, слава богу, не случилось. И в этой ее легкой заброшенности, в этом молчаливом достоинстве стареющей красавицы был свой, особенный уют. Она не пыталась казаться лучше, чем была, не рядилась в чужие наряды, и за эту честность, за это упрямое нежелание меняться вместе со стремительным миром я ее и любила.