Скитальцы - Марина и Сергей Дяченко Страница 184

Едва переставляя ноги, он побрел прочь от ворот.

Из широкой боковой улицы навстречу ему вылетела шумная кавалькада – пятеро или шестеро молодых всадников на ухоженных конях. Наметанным глазом Эгерт бездумно, механически определил породу каждой лошади и отметил прекрасную посадку верховых; он просто стоял и ждал, когда они проедут, – но тут один из юношей на высоком вороном жеребце отделился от компании и повернул прямо на Эгерта.

Это длилось секунду – и целую вечность. Солль потерял способность двигаться.

Ноги его по колено вросли в булыжник площади, онемели, пустили корни – так чувствует себя дерево, глядя на идущего к нему дровосека. Лошадь неслась легко, красиво, будто по воздуху – но земля гулко сотрясалась, все сильнее и сильнее сотрясалась от убийственных ударов копыт. Солль видел черную морду жеребца с безумными глазами, нижнюю губу с ленточкой слюны, грудь, широкую, как небо, тяжелую, как молот, готовую раздавить одним прикосновением.

Потом в лицо ему ударил горячий запах, и медленно-медленно, как в толще воды, жеребец поднялся на дыбы.

Эгерт смотрел, как перед самым лицом его замирала лоснящаяся морда, вскидывались копыта, мерцали круглые шляпки гвоздей в полукружьях новых, отличных подков… Потом подковы взлетели высоко над головой, а глазам Эгерта открылось брюхо – круглое брюхо ухоженного жеребца с мохнатым, как ветка, отростком внизу… А подковы над головой месили небо, готовясь обрушиться с высоты и расплескать по булыжнику содержимое человеческой головы…

Потом в его сознании случился провал – достаточный для того, чтобы медленно сосчитать до пяти.

Солль по-прежнему стоял посреди площади; по переулку удалялись топот копыт и заливистый смех, а по ноге Эгерта щекотно стекала тонкая струйка теплой жидкости.

…Лучше – смерть.

За спиной хохотали стражники; Соллю казалось, что этот смех лязгал внутри его головы. Вся воля Эгерта Солля, все оставшееся уважение к себе, вся изувеченная, но еще живая гордость, вся сущность Эгерта кричала, медленно корчась на костре немыслимого, невообразимого унижения.

Жерновом вертелось плоское небо, и площадь поворачивалась под ногами, как жернов, и два черных жернова наваливались друг на друга, будто желая стереть в порошок угодившего между ними человека…

— Эгерт, – сказали ему его воля и его гордость. – Это конец, Эгерт. Вспомни склизкую грязь на лице, вспомни эту девочку в дилижансе… Вспомни себя настоящего, Солль, вспомни и ответь – почему ты, мужчина, соглашаешься жить в этом гадком, оскотиневшем от вечного страха обличье?! Ты дошел до края – еще шаг, и вся твоя жизнь, все твои светлые воспоминания, вся память об отце и матери проклянут тебя, отрекутся навсегда. Пока ты помнишь, каким должен быть мужчина, – останови завладевшее тобой жалкое чудовище!

Кажется, стражники давно угомонились и забыли о Солле; кажется, стояла уже ночь, глухая и безлунная, освещаемая лишь несколькими фонарями. Под одним из фонарей темнела широкая, приземистая кладка – то был колодец, из которого прибывшие в город путники обычно поили усталых лошадей. Сейчас здесь было пусто.

Эгерт приблизился – колодезная кладка пронзила ладони холодом – и заставил себя заглянуть во влажно пахнувшую темноту. Поверхность воды, круглая, как зеркало, отражала тусклый фонарь, черное небо и человеческий силуэт, будто вырезанный из закопченной жести.