Сколько волка ни корми - Карина Володина Страница 211

Зима вздрагивает, открывая глаза.

Бая едва замечает её движение – всё её внимание приковывает кое-что другое.

Кое-кто другой.

И тут, хорошо, вот тут-то Врану и впрямь удалось её удивить. Даже поразить, возможно. А вот чем – это уже другой разговор.

Вран тоже распахивает глаза – и Вран, разумеется, не лежит на земле. Вран сидит.

На огромном резном, украшенном разноцветными камнями… стуле?.. Нет, нечто слишком крупно и тяжеловесно, чтобы называться стулом. Должно быть, для этого есть какое-то другое название.

У людей, например.

А ещё на Вране огненно-красная, кричащая своим ярким цветом рубаха – старики говорят, именно в таких рубахах и появляется порой Хозяин.

И Вран, помнится, тоже так говорил.

Когда-то.

А теперь восседает на своём внушительном седалище в этой красной рубахе сам.

Бая смотрит на Врана.

Вран смотрит на Баю.

Что Бая должна почувствовать?

Удивление, растерянность, раздражение? Гнев, тоску, недоверие к самой себе – вот он, перед ней, неужели она всё-таки к нему пришла? Желание высказать всё и сразу – или, наоборот, резко развернуться от одного его вида и широким шагом направиться прочь с бывшей стоянки её племени, которую Вран превратил своими сшитыми в тряпичные стены портянками непонятно во что?

Может, Бая должна возжелать всем сердцем влепить его бесстыжему, самоуверенному лицу хлёсткую пощёчину?

Или…

Нет – Бая совсем не желает никаких пощёчин.

Почему-то Бая хочет…

…улыбнуться?

— Бая, – выдыхает Вран неверяще.

И промаргивается – словно тщась согнать с ресниц задержавшийся на них сладкий сон. Морок. Что-то невесомое и несуществующее – что-то, чем кажется ему присутствие Баи сейчас.

А глаза всё те же – синие-синие. Удивительно большие на узком, угловатом, умном и немного хитром лице. Когда-то Баю насторожило именно это – лёгкая хитринка. Когда-то Бая подумала, едва взглянув на него: нет, этот точно далеко пойдёт. С ним нужно держать ухо востро.

Рубцы на его скулах побледнели, но остались там, где их запомнила Бая – выучила наизусть, глазами, пальцами, губами. Пробежала тонкая седая прядка по мягким русым волосам – но даже способ среза их остался прежним, коротким спереди и длинноватым сзади. Вран никогда не обращал особого внимания на свои волосы: не лезут в глаза – и ладно.

Бая замечает первые отметины морщин на его высоком лбу – но ни одной на щеках и у глаз. Видно, не так проста и весела жизнь в славном свободном племени, как восхваляет её Вран в своих письменах.

Бая замечает серьгу.

Маленький и узкий, потускневший ножик болтается в его ухе. Кажется, Вран совсем не умеет ухаживать за железом.

Бая должна бы заметить и что-нибудь ещё, Бая должна бы проверить, в каком состоянии пояс, выданный – выданный ли? – Врану предками, носит ли он его или отринул и это в знак очередного «фу» всем волчьим обычаям, – но взгляд Баи почему-то отказывается опускаться ниже.

Глаза. Скулы. Рубцы. Волосы. Ножик. И всё заново, и всё по новой: глаза, скулы, рубцы, волосы, ножик…

— На выход, – хрипло говорит Вран, встряхнув головой.

Бровь Баи взлетает вверх.

И ползут, ползут, ползут, в ужасе понимает она, вверх и уголки её губ – и она совершенно не понимает, как ему удалось это даже сейчас.

Даже теперь.

Даже теперь, когда…

— Нет, нет, – быстро говорит Вран, резко вскакивая со своего величественного стула – с чуть большей поспешностью, чем следовало бы сидящему на нём столь же величественному человеку. – На выход – все остальные. Зима! Встала!