Относительность предопределенности - Валерий Большаков Страница 46

Но всё равно… Милые девичьи лица вызывали не ностальгию даже, а горечь. Улыбки адресовались не ему – он выпал из окружения одноклассниц, так и не узнав, какой бывает школьная любовь.

И эту пустоту – с восьмого класса до самой армии – не заполнить ничем… Хотя, почему? А любовь Таты? Расправив плечи, Гарин заулыбался. Молодое вино в старые мехи… И заполнятся они, и переполнятся, истинно говорю вам!

Он неторопливо, с полузабытой бесшабашностью, вышагивал по широкому тротуару, щурясь на солнце. Девчонки семенили впереди – хихикали, болтали, вертели попами…

«Красота-то какая! – ухмыльнулся «Розенбом». – Лепота-а!»

Он свернул к неприметной пятиэтажке, сразу оказываясь в густой, прохладной тени – кряжистые осокори разрослись, сплотясь в настоящие дебри.

Подъезды – с той стороны, а с этой – лишь одна неприметная дверь в «кандейку», где труженики ЖКХ хранили мётлы, лопаты, ржавые, не крашенные батареи и полбочки окаменевшей известки.

Пилить дужку замка, выточенного местным умельцем, не потребовалось – спецключ подошел. С натугой, но провернулся незатейливый механизм. Дверь, обитая облезлой жестью, тоже поддалась не сразу – петли «закисли».

На Гарина пахнуло затхлым, застойным воздухом. «Генералить» он не собирался, но хоть пылюку смести – на полке лежала целая вязанка веников из сорго.

«Чистота – залог порядка…»

Михаил Петрович подмел голый бетонный пол, а ветошью протер верстак, сваренный из уголков и листового металла. В мощных челюстях тисков который месяц подряд торчал не допиленный болт, рядом валялась ножовка со сломанным полотном.

Гарин усмехнулся, подумав, что зря он пыль смахнул – быть может, она запечатлела ёмкое выражение, отпущенное неведомым слесарем…

Агент «Розенбом» вздрогнул, заслышав голоса. Милое воркование Таты он узнал сразу, и отворил дверь, впуская гостей.

«Белоснежка» в модном нынче платье «сафари» и впрямь выглядела студенткой, молоденькой и прехорошенькой. Ее рука как бы невзначай легла на плечо юнца в «целинке», и парниша замер, млея – его щеки румянились, а уши и вовсе пламенели, как два облачка на закате.

Михаил Петрович пристально всматривался в его лицо, симпатичное, еще не утратившее детской округлости, и никак не мог признать в Мише Гарине сходства с самим собой. Плоская фотография не передает весь образ, а снять кинофильм о себе в «ранней молодости» мало кому удавалось.

— Здравствуйте! – воскликнула Тата, лучась и отыгрывая роль. – А… Тут вот… – голос ее утих. – Нужны духи для женщины за тридцать… Да, Миша?

— Д-да, – вытолкнул юнец. – Понимаете, я работал на стройке, и хотел купить духи для мамы, у нее неделю назад был день рождения… Думал, в Москве куплю, но там всё не то, а мне хочется, чтобы у мамы были французские… – вспыхнув еще жарче, он заторопился: – А деньги у меня есть!

— Сколько вашей маме? – мягко спросил Гарин.

— Тридцать четыре! Исполнилось…

— «Клима́»? – неуверенно обронила Тата.

Подумав, Гарин кивнул, изображая авторитетного фарцовщика.

— Пожалуй, можно и «Клима́»… Но лучше… – порывшись в чемоданчике с инструментами, он откопал плоскую коробочку, запечатанную в целлофан. – «Шанель № 5». Эти изысканней…

— О-о-о! – Глаза и рот Иверневой округлились, словно визуализируя гласную.

— Сто рублей. Но… – Михаил Петрович отчетливо замялся. – Ладно, пятьдесят! Подарок для мамы – это свято.