Развод с генералом драконов. Хозяйка таверны на краю Севера - Лилия Тимолаева Страница 56

— Я решил, — сказал староста без предисловий, — что раз уж у нас тут поджоги и подлоги, то будем смотреть бумаги по-настоящему.

Елена опёрлась ладонью о стойку.

— Какая вдохновляющая перемена.

— Не язви. Мне вчера чуть полгорода не разбудили, пока спасали твою стену. Это уже общественное неудобство.

— И только поэтому вы здесь?

Освальд уставился на неё.

— Нет, хозяйка. Ещё и потому, что если бы ты вчера сдалась и сказала “пусть горит”, я бы сегодня сюда не пришёл.

Это было сказано грубо. Почти сердито.

И всё же она услышала главное.

Писарь развернул бумаги на столе у окна. Настоящие. Новые. Старые. Копию уведомления Хольма. Выписки. Список старых участков. Кассиан стоял чуть в стороне, но его присутствие ощущалось так же тяжело, как меч на поясе у человека, который ещё не решил, нужен ли он уже сейчас.

Арден тоже спустился впервые.

Бледный, с перевязанным боком, в простой рубахе, одолженной у Брана, и с лицом человека, которому одинаково неприятно и стоять, и признавать, что без помощи он ещё не держится как следует. Он сел ближе к печи, но слушал так, будто каждое слово прибивало гвоздями карту у него в голове.

Елена заметила это.

И заметила ещё кое-что.

Когда Освальд назвал имя Хольма, Арден не вздрогнул. А вот когда писарь, заикаясь, упомянул столичную посредницу, через которую шла часть бумаг, в лице Ардена мелькнуло очень краткое узнавание.

Слишком быстрое для случайности.

Елена не подала виду.

Пока.

— Вот, — сказал писарь, разложив листы. — По новой заявке выходит, что прежняя передача северного участка в составе «Северного венца» была неполной, без окончательного подтверждения прав на складской двор.

— А вот по старому реестру дома Эйрн выходит, что склад был привязан к трактирному двору как вспомогательный объект, — сказала Елена.

Писарь нервно сглотнул.

— Да, но…

— Никаких “но”, — отрезал Кассиан. — Если старый реестр не был отменён законно, новый заявитель не имеет права требовать передачу через городскую управу.

Писарь побледнел ещё сильнее.

Освальд перевёл взгляд с одного на другого.

— Выходит, нас пытались протащить через лазейку?

— Выходит, — сказала Елена, — что кто-то рассчитывал,будто у хозяйки таверны не хватит зубов дойти до бумаг раньше, чем её выдавят.

Один из мужиков из управы хмыкнул.

— А у тебя, значит, хватило.

Она встретила его взгляд спокойно.

— Как видите.

И тут случилось то, чего она не ожидала даже теперь.

Женщина в тёмной шали, стоявшая у стойки с самого начала разговора — одна из тех, кто помогал ночью, — вдруг громко сказала:

— И хорошо, что хватило. Иначе нас бы тут всех потом по новой цене доили за каждый мешок через этот тракт.

Кто-то у окна поддержал:

— Верно.

Другой голос, мужской:

— Хольм бы первый начал.

Третий, уже громче:

— А у хозяйки хоть суп нормальный.

Это вызвало смех.

Нервный. Короткий. Но живой.

Потом ещё одна женщина, пожилая, в шерстяном платке, сказала совсем просто:

— Эта таверна теперь её. И горела она с нами вчера, а не господин Хольм.

И вот тут что-то переломилось окончательно.

Не в сюжете даже. В воздухе.

Люди в зале перестали быть зрителями чужой скандальной истории.

Они стали стороной.

Елена стояла у стойки, слушала эти голоса и чувствовала, как внутри медленно, очень медленно, становится твёрже то место, которое раньше болело каждый раз, когда её имя связывали только с Кассианом.