Относительность предопределенности - Валерий Большаков Страница 94

Сенизо остолбенел.

— Как ты меня назвала?..

Иверень сладко улыбнулась и проворковала:

— Мишей! Разве не на это имя ты откликнулся, когда я… Помнишь, я спросила в ординаторской, как тебя называла та, другая?

Михаил замер. Он-то был уверен, что видел сон, приятный бред уставшего сознания. Но сейчас, у Великой Стены, глядя в глаза Нати, он понял: всё было наяву.

Сенизо прошептал, одновременно ужаснувшись и восхитясь:

— Значит… ты знала!

— Я чувствовала… – ресницы Нати затрепетали, опускаясь. – Я не она. Но я – твоя! По праву, по завету… По любви! Знаешь… – смутилась нойодка. – Я думала… Думала, что ты будешь звать меня… как её. Ту, из твоего мира! Но мне же не хотелось быть чьей-то тенью, репликой твоей первой женщины…

Мигель легко, вольно вздохнул, и взял её за руку.

— Ты ошибаешься, Нати, – мягко сказал он. – Наталья никогда не была моей женщиной. Лишь полудетской мечтой, влюблённостью мальчишки-школьника. И ничем большим. Понимаешь… Мне тогда было шестнадцать лет, а она – взрослая, зрелая женщина! О чём тут, вообще, говорить?

«Нойда», стряхнув с волос последние бусины льда, улыбнулся и поцеловал податливую женскую ладонь.

— А ты – моя настоящая… Единственная, – вымолвил он. – И твоё имя мне нравится гораздо больше. «Нати» звучит живее, теплее… Видишь, я уже согрелся?

Иверень тихонько засмеялась, стыдливо и радостно, как школьница, пережившая первый поцелуй.

— Значит, ты любишь меня, а не призрак?

— Тебя, – ответил мужчина, любуясь блеском в глазах напротив. – Тебя одну.

Нати тихонечко коснулась мужской, слегка небритой щеки кончиками пальцев, словно благодаря за то, что тяжесть, давившая в груди, исчезла: он выбрал ее не из-за сходства с другой, а потому, что такова она сама, Нати Иверень!

— Для всех ты – Мигель Сенизо, вождь революции… – ласково выговорила нойодка. – А для меня ты – Миша!

Нойда снова вздрогнул от полузабытого уменьшительного.

— Ты знаешь… так меня звали лишь в детстве… в юности. И мне казалось, что это имя осталось в мире, который я покинул.

— Нет, – Нати замотала головой, – оно живёт здесь!

Михаил наклонился и поцеловал её руку.

— Значит, я буду твоим Мишей.

Там же, позже

Пламя костра тихо потрескивало за пологом палатки, забрасывая искры в ночное небо. Белая, часто разграфлённая дуга Кольца висела над Ледяной Стеной, и его холодный свет перемешивался с красным жаром огня.

Нати лежала, прижавшись к Мигелю, и с неизведанной ранее приятностью ощущала, как взволнованное дыхание распирает широкую мужскую грудь. Он перебирал её волосы – густые, золотистые, а женская рука гладила жесткий, седоватый «ёжик», ещё влажный после ледяной купели.

Двое, наконец, полностью принадлежали друг другу – без страха, без запретов и табу.

— Знаешь… – сказала Нати шепотом, словно боялась спугнуть тишину. – Одной проблемы у нас с тобой не будет точно… Наши дети родятся белыми и синеглазыми!

Мигель улыбнулся устало, но обрадованно:

— А что, для других это проблема?

Женщина приподнялась на локте, глаза её блеснули в отблесках пламени.

— Видишь ли, Миша… – она устроилась поудобней, уложив подбородок на кулачок, отчего речь ее стала невнятной. – У нас здесь не просто север… С вершины ледника дуют ката… м-м… катабатические ветры, несут холодный туман и облака. Тучи закладывают небо. Даже в ясный день солнце у нас слабое, а ультрафиолет почти не заметен. Я сама чертила карту – там, где Стена уходит подковой к Поморью, внутри этой как бы чаши – в Карелии и в Прионежье – ультрафиолета меньше всего… Сейчас, погоди, подброшу веток…