Относительность предопределенности - Валерий Большаков Страница 95

— Да давай, я! – воспротивился Сенизо, порываясь встать.

— Лежи! – настояла Нати. – Я сама.

Гибко поднявшись, она вышла из палатки, и Мигель замер, любуясь тем, как переступают стройные ноги, как изящно и дразняще изгибаются бёдра. Иверень низко наклонилась, нарочно не сгибая сомкнутых ног – и мужское сердце живее погнало кровь по жилам. Красота…

Ворох веток затрещал, напуская смолистый аромат; костер вспыхнул ярче, облизывая теплым светом нагое женское тело. А Нати и этого мало – она плавно закружилась, вскидывая руки, выгибаясь и устремляя тугие шары грудей к редким звездам.

— Нати… – хрипло выдохнул Сенизо.

Иверень игриво рассмеялась. Нырнула в палатку и навалилась на мужчину самой приятной тяжестью, целуя и жарко выдыхая:

— Милый… Хороший… Любимый…

…Часом позже они угомонились, а Мигель целомудренно сдвинул ладонь с упругой ягодицы на талию.

— Ты там что-то о проблеме говорила… – сонливо молвил он.

— А, ну да… – отозвалась Нати. – А на чем я остановилась, пока ты меня опять не соблазнил?

— Я?! – поразился Сенизо.

— Ну, не я же! – хихикнула Иверень. – И… И хватит меня целовать! Губы уже опухли!

— Ладно, не буду, – кротко ответил Мигель. – Ты что-то, там, рассказывала про ультрафиолет… Вернее, про его дефицит в здешних широтах.

— А, точно… Ну, для светлокожих это терпимо. Мы же, я имею в виду белых, синтезируем витамин D. Но для людей с тёмной кожей… М-да. Меланин словно запер их собственные тела от солнца! У детей чернокожих начинается рахит: ноги кривятся, кости растут непропорционально, а у женщин деформируется таз, и они часто не могут рожать. Младенцы и вовсе умирают. Это не суеверия – это медицинский факт!

Нати вздохнула и закинула ногу на Сенизо.

— Потому-то, Миша, у тёмнокожих женщин в наших землях частое бесплодие и высокая детская смертность. И ненависть рождается отсюда же: черные винят белых в том, что мы якобы забираем у них будущее. А виноваты не мы, и не они – виновата тень ледника!

Нати кивнула в сторону ледяной стены, серой в ночи:

— Сотни поколений жили под этой тенью… Светлые дети выживали, тёмные – умирали. Это не предрассудок, Миша, это холодная арифметика природы! Похьола сама выбрала, кто будет жить в этих землях – мы! Потому что у нас белая кожа и голубые глаза. Это не дар богов, а плата за жизнь.

Огонь догорал, угли мерцали красным.

И вдруг в памяти Михаила всплыл другой голос – в поезде «Красноярск – Москва» летом семьдесят четвертого года. Василий Гарин, он же Глеб Бауэр пел тогда странную песню, которую напишут лишь через годы…

Но слова остались с юным Мишей, перекочевали сквозь десятилетия и миры.

Сенизо вздохнул, улыбаясь самому себе. Нати заметила это, повернулась к нему, уперлась ладонями в его грудь:

— О чём думаешь, Миша?

— Думаю… о поезде. Сорок лет тому назад мы сидели в купе – я, Наташа и Василий. Он пел песню, которой тогда ещё не было…

— Как это – не было?

— Не было… Она появилась в моём мире только много лет спустя. Но я услышал её тогда. И запомнил слова на всю жизнь…

Нати затеребила вождя революции:

— Спой их мне! Ну, пожа-алуйста!

— Да у меня и голоса-то нет… – застеснялся Мигель.

— А ты тихонько!

И Сенизо повторил строки почти шёпотом, словно боялся разрушить магию:

А жизнь – только слово,

Есть лишь любовь и есть смерть…