Неуловимая подача - Лиз Томфорд Страница 149

— Она уедет.

Два моих самых нелюбимых слова, которые слетают с моих губ всякий раз, когда я ищу объяснения.

— Она уедет, – соглашается Монти. – С тобой все будет в порядке, когда это произойдет?

Я смотрю прямо на него через стол и вру:

— Я что-нибудь придумаю.

Его улыбка полна жалости. Теперь я вызываю жалость у мужчины, с дочерью которого сплю. Чертовски здорово.

— Ты помнишь наш разговор, да?

Он имеет в виду тот случай, когда попросил меня поговорить с ним, если у меня когда-нибудь возникнет желание убедить Миллер остаться, оставить ее мечты и начать жить со мной и моим сыном.

Желание возникает каждый божий день, но я не буду ее об этом просить. Это не то, чего она хочет, и у меня не хватит сил выслушать ее отказ.

Миллер не позволяет мне показывать ей, что я на самом деле к ней чувствую, поэтому лучшее, что я могу сделать, – это сказать ей об этом своими действиями. Поддерживать ее мечты, помогать ей добиваться всего, чего она хочет. Я буду продолжать делать это до тех пор, пока в конце концов это не убьет меня, потому что, к сожалению, я прекрасно понимаю, что простой жизни со мной и моим сыном ей никогда не будет достаточно.

— Я помню, – говорю я. – Но это не для нее. Когда она вернется к работе, у нее будет столько возможностей.

Монти понимающе кивает.

— Во сколько мне прийти сегодня вечером? Убедись, что будет достаточно рано, чтобы Макс не спал. Я хочу увидеть малыша.

— В шесть?

— Я буду.

Я снова встаю, чтобы уйти, но мой взгляд притягивает фотография, стоящая на столе Монти. Миллер в своей ярко-желтой форме для софтбола, сидящая на корточках, с перчаткой питчера на колене.

— Сколько у тебя таких? – я указываю на фото.

Я знаю, что у него есть такая же фотография дома, еще одна – в его чикагском офисе, а еще одну он хранит в своей дорожной сумке, с которой ездит на выездные игры. Думаю, у него даже может быть такая же в бумажнике.

— Не знаю. Три или четыре.

— Зачем?

— А зачем тебе в кепке фотография Макса?

Туше.

— Это напоминает мне о том, что действительно важно, когда стресс от работы или жизни становится невыносимым.

— Точно.

Не колеблясь и не спрашивая разрешения, я беру рамку с его стола и отсоединяю заднюю панель. Фотография маленькая, может быть, всего два или три дюйма в высоту, она идеально вписывается в мою кепку рядом с фотографией Макса.

Я ставлю пустую рамку обратно на его стол. Монти молчит.

— Заткнись.

— Я ничего не говорил, – смеется он.

Я засовываю фотографию Миллер под ленту, рядом с фотографией Макса, и провожу большим пальцем по краям.

— Сколько ей на этой фотографии?

— Лет тринадцать, наверное.

— Она выглядит счастливой.

— Миллер и была счастливой. Она была по-настоящему счастливым ребенком, во многом таким же, как и твой.

Монти мягко напоминает, что я все делаю правильно. Это его способ заверить меня, что с Максом все в порядке. Что я хорошо справляюсь со своей работой, как и он. Но сейчас я хорошо делаю свою работу только благодаря девушке на фотографии рядом с моим сыном.

Я снова надеваю кепку и выхожу из его кабинета.

Когда я добираюсь домой, мои руки заняты покупками. В доме пусто и тихо, поэтому, поставив пакеты с покупками на кухонный островок, я направляюсь на задний двор в поисках Макса и Миллер.

Смех моего сына эхом отражается от стекла задней двери, и, открыв ее, я обнаруживаю его в одном подгузнике у столика для игр с водой, он плещется и хлопает в ладоши, переливая воду из одного маленького ведерка в другое, чуть побольше. Миллер сидит на земле и хлопает вместе с ним, подбадривая его, а он обливается водой, что идеально уместно жарким августовским днем.