Одержимые - Витольд Гомбрович Страница 117

— Дитя мое, разве ты не понимаешь, что компрометируешь себя?! Что люди судачат о тебе?!

А Майя, у которой сжималось горло, когда она видела на материнском лице следы пережитых страданий, продолжала твердить себе: «Я обязана ее успокоить! Обязана!»

И она продолжала так беззаботно описывать свое столичное существование, что пани Охоловская устыдилась наконец слез, которые, оказывается, проливала напрасно. Впрочем, она знала Майю достаточно хорошо, чтобы понимать: никакое давление на дочь эффекта не возымеет. Но обещание, что та скоро вернется в Полыку, успокоило женщину.

На прощание мать сказала:

— Есть еще один человек, который хочет поговорить с тобой.

И в комнату вошел Холявицкий.

Пани Охоловская незаметно удалилась. Из двух зол – Холявицкий и Лещук – она все же предпочитала первого. Майя и секретарь князя обменялись рукопожатием и застыли друг перед другом.

— Ты изменилась, – сказал Холявицкий.

— Ты изменился, – эхом отозвалась Майя.

На самом деле, как только мать вышла, маска беззаботности спала с лица девушки. Холявицкий поразился, увидев ее красоту, но это уже не была та прежняя – благородная и аристократическая – красота панны Охоловской. Теперь в ней ощущалось нечто двусмысленное, шаткое и даже униженное…

Однако и Майя не меньше удивилась тому, как выглядел теперь ее бывший жених. Холявицкий стал похож на призрака. Он похудел, пожелтел, глаза у него бегали, руки дрожали – казалось, секретарь князя страдает тяжелым нервным заболеванием и держится исключительно благодаря силе воли. На лбу у него обозначились две вертикальные морщины, которых раньше не было. И даже несколько седых волосков появилось на висках…

Майе стало неловко. Да, она не питала никаких чувств к этому человеку, но ведь это из-за нее он страдал!

— Мы не виделись три недели, – сказал Холявицкий.

И девушка вдруг осознала, сколь мало времени прошло с тех пор, как она жила в Полыке, и сколь многое с тех пор изменилось.

Секретарь князя внимательно поглядел на нее, а затем сказал:

— Все ясно! Ты ко мне не вернешься. Все кончено.

— Откуда ты знаешь?

— Вижу. Не стоит об этом говорить.

Майя облегченно вздохнула:

— Ты прав.

Холявицкий попытался сдержаться, но все-таки не утерпел.

— Три недели я жил одной мыслью – найти тебя и поговорить. Но теперь я не вижу в этом смысла! – Он язвительно улыбнулся. – Желаю вам с пастушком счастья на лоне природы!

— Ты уверен, что с ним?

— Это же очевидно! Я не верил тому, что мне рассказали, – сегодня, буквально час назад. Но теперь верю! Ты уже не просто похожа на него! Ты стала точь-в-точь как он! Ты заразилась им! Превратилась в такую же вульгарную плебейку. Поздравляю – теперь вас ничто не разделяет!

— У меня к тебе просьба. Не делись этими наблюдениями с моей матерью. Она не должна ничего знать.

После долгой паузы Холявицкий проговорил, нервно озираясь:

— Я возвращаюсь в Мыслочь. Приехал сюда совсем ненадолго. Мне нужно в замок. Тут уже ничего не исправить. Но у меня к тебе тоже есть просьба. Ты посвящена в мои дела – надеюсь, ты никому о них не расскажешь и сохранишь мои планы в тайне.

— Можешь быть уверен. А как дела в замке?

— Неплохо.

Холявицкий снова огляделся, и Майе показалось, будто он чем-то встревожен.

— Ты уладил проблему со Сколинским?