Землеедка - Долорес Рейес Страница 16

Одна из пуль пробила цистерну, и по крыше потекла вода. Брат коснулся меня. По-прежнему было темно, так что мы почти ничего не видели, и мне тоже захотелось немедленно его обнять. Медленно, словно оттаивая, мы все начали шевелиться.

Я повернулась в сторону улицы. Машина уже уехала, но я хотела все видеть.

Не знаю, то ли он плохо целился, то ли вообще не собирался убивать, но в нас он не попал.

Вальтер твердил, что все позади, что этот тип убрался восвояси, а он сам хорошо запомнил номер и пойдет в полицию, и чтобы я не высовывалась из дома, чтобы играла и слушала музыку, а он, дескать, со всем разберется. Эрнан же вел себя совсем не так, как мой брат. Он молчал и не приближался ко мне.

Вальтер за руку отвел меня в дом, но перед этим мы оба заметили над дверью огромную дыру от пули. Никто ничего не сказал.

Заснуть мне удалось только на рассвете. Я не слышала, как брат ушел, но мы договорились, что, хотя нам это совершенно и не нравится, с утра он пойдет в полицию и подаст заявление.

Я спала как убитая и проснулась поздно, причем с ощущением, будто меня переехал поезд. Мы остались без воды, и брат договорился с несколькими приятелями вместе сходить в строительный магазин за новой цистерной. Они закивали – да, конечно, они помогут и купить, и доставить домой, мол, не о чем беспокоиться. Но когда Вальтер попросил, чтобы кто-нибудь посидел со мной – он боялся оставлять меня одну, – никто не вызвался. Тогда брат вытащил стопку денег из кармана и отдал им, а они тут же начали повторять, что все сделают, что для этого и нужны друзья, что они быстро обернутся и сразу же помогут заменить цистерну.

Когда они ушли, Вальтер посмотрел на меня и сказал:

— Ну что, сестренка, мы с тобой опять вдвоем. Одни. И я не могу никого винить.

Я ничего не ответила. Мне тоже не на что было надеяться.

Если они не виноваты, то кто? Мое тело? Я ничего не могла поделать с тем, что мое тело умеет видеть.

Я пошла в ванную, пописала, умылась, стараясь не смотреть в зеркало.

Когда я вернулась, мы снова были вдвоем – Вальтер и я. Брат отправился ставить чайник. Он изо всех сил старался бодриться. Хоть мы и не говорили, мне казалось, что он прав: в том, что мы остались одни, виновата была моя способность видеть.

Эрнан ушел под утро. Он даже не забрал свой джойстик. Ни поцелуя, ни «чао», ничего. Пока я маялась, глядя в окно, стало ясно: глупо ждать, что его музыка когда-нибудь снова войдет в эти двери.

Вторая часть

11

Солнце подсушивало грязь и лужи, оставленные вчерашним ливнем, стирая следы тех, кого с нами нет: мамы, старика, тети, Эрнана – все ушли прочь длинной вереницей, как муравьи; их жги не жги, а они все равно будут строить свои домишки под землей, где нет зелени, не светит солнышко и только тело Флоренсии истлевает, превращаясь в скелет.

Поле заросло сорняками. Лавр, вырвавшись на свободу, кустился, где ему было угодно. Он произвел на свет тысячу детей, и теперь, когда земля прогрелась, они перешли в наступление и сминали проволочную изгородь моего участка, как картон.

Какой-то побег притулился к боковой стене дома и так впился в нее, что на штукатурке осталось пятно. Это был страстоцвет – он часто растет около заброшенных железнодорожных путей. Когда он раскрывал свой цветок, слетались пчелы и, будто под гипнозом, стремились в самый центр лепестков, в гущу клейких ворсинок, в их влажность.